Глобальный синопсис всех достижений и мерзостей, благородства и подлости, глупости и мудрости, хаоса и космоса ушедшего ХХ века. В прозрениях русских поэтов. В открытиях ученых. В предсказаниях фантастов. В трагедиях войн и революций. В истории создания атомной бомбы… Роман Александра Кацуры — неожиданное и мощное литературное явление. В нем масса принципиальной и интереснейшей информации о ключевых фигурах и процессах ХХ века — физиков-ядерщиков и разведчиков, политиков и писателей. Это философский анализ эпохи в грандиозной паутине ее связей. Михаил Веллер Автор умудрился в пределах одного, пусть и довольно объемного, произведения, уцепившись за, может быть, важнейшую проблему XX века — создание всепоражающего оружия, способного уничтожить человечество, — рассказать о судьбе и векторах развития человечества в главных направлениях: культурном, политическом, экономическом и, главное, духовном. Валерий Генкин, писатель, главный редактор издательства «ТЕКСТ»
Двадцатый век… Еще бездомней,
Еще страшнее жизни мгла
(Еще чернее и огромней
Тень Люциферова крыла).
«Мир рвался в опытах Кюри ато́мной лопнувшею бомбой на электронные струи невоплощенной гекатомбой». Строки эти были горячим шепотом произнесены русским поэтом в момент, когда он задумчиво бродил по лесным тропинкам возле тихого провинциального монастыря. Навязчивая идея о взрывах глобального масштаба, о массовых жертвах, о горах трупов, о гекатомбах пришла ему в голову после того, как в декабре 1903 года газеты сообщили, что Нобелевская премия по физике присуждена супругам Пьеру и Марии Кюри за опыты по радиоактивности. Явление это было весьма необычным, но сами опыты скромными, все наблюдения и измерения происходили на простом лабораторном столе. Супруги, научившиеся с помощью фотопластинки регистрировать невидимые лучи, вылетающие из кусков добытой в горах Богемии урановой смолки, об освобождении огромной энергии не помышляли, как, впрочем, и остальные физики, которых результаты этих опытов откровенно заинтриговали. Не думали о страшных взрывах и те специалисты, кто знаменитую уже на тот год научную премию супругам и их коллеге Беккерелю вручил. Никто в ученом мире еще не понимал, куда эти опыты могут завести. Поэты по отношению к тайнам природы обычно менее осведомлены, нежели ученые, но трещины и боль мира они чувствуют острее и глубже.
Взволнованному поэту слова о
Инициатором канонизации Серафима выступил сам молодой император. Дело в том, что императрица Александра Федоровна, глубоко, до нервного срыва, переживающая, что не может родить наследника мужского пола, убедила супруга в том, что именно Саровский святой даст России после четырех девочек наследника. Самое удивительно, что не прошло и года, как она мальчика родила.
Впрочем, молодой наш поэт едва ли об этом вспоминал. Он думал о своем. Он бродил по упоительным дорожкам этого чудо-монастыря, но в душе его взрывался хаос.
Сам он не в силах был понять, как и откуда этот хаос в него проник. Сражаясь с ним, он решился рассказать об этой тревоге, об этом жаре, об этой внутренней борьбе в письмах к своему недавно обретенному другу, живущему в Петербурге.
«Милый и дорогой Саша, не ты ли говорил мне, что всякая дыра черна, а дыра в пространстве особенно? Не рвется ли там мир в клочья? Не торжествует ли хаос?»
Некоторое время спустя этот его друг, весь — тоже обнаженные нервы, отвечает ему из Петербурга уже в Москву: «Милый Боря, я не провозглашаю никаких черных дыр. Я вообще не призываю хаос».
Внимание! Впервые в истории и за шесть десятилетий до физиков-теоретиков было сказано — «черные дыры»! И рядом упомянут — «хаос»!
Позже наш поэт включит строки про гекатомбу в свою поэму «Первое свидание», посвященную годам его юности.
Само это слово — из Гомера:
Дословно оно означает жертвоприношение из ста быков. В переносном смысле — это массовая гибель людей во время войн или катастроф.
Через пару столетий конкретное значение этому словечку вернет Пифагор, но по более веселому поводу — он прикажет заколоть и зажарить сто быков, дабы отпраздновать доказательство своей великой теоремы.
Еще через две с половиною тысячи лет это слово приобретет уже инструментальный и жуткий смысл. От взволнованных строк поэта до двух железных бочек весом в несколько тонн, начиненных ураном и плутонием, пройдет всего сорок лет. Эти десятилетия будут наполнены небывалыми вспышками интеллекта, впрочем, как и небывалым взлетом поэзии. Взрывы научного разума составят туго сплетенную двойную цепь — одна приведет к сотрясающим воображение открытиям, другая, от первой неотрывная, — к предельно мрачным результатам, отдающим духом преисподней.
Всполохи поэтического гения приблизят небо, но и обнажат бездну духовную.
«Я понял, что ужасы Хаоса в конце концов воплотятся в лик Безумия…»
