Фантомы мозга полностью

Мой любимый пример данного феномена включает в себя три маленькие косточки в среднем ухе — молоточек, наковальню и стремя. Две из этих косточек (молоточек и наковальня) первоначально были частью нижней челюсти наших предков-рептилий, которые, разумеется, использовали их вовсе не для слуха, как делаем это мы, а для жевания. Рептилиям были нужны гибкие, многоэлементные, многошарнирные челюсти, которые позволяли глотать гигантскую добычу, тогда как млекопитающие предпочли одну сильную кость (зубную) для раскалывания орехов и пережевывания твердой пищи (например, зерен). Когда рептилии развились в млекопитающих, две из челюстных костей были кооптированы в среднее ухо и стали использоваться для усиления звуков (отчасти потому, что древние млекопитающие вели ночной образ жизни и в основном полагались на слух). Это настолько необычное решение, что, если вы не знаете сравнительную анатомию или не нашли останки промежуточных видов, вы никогда не сможете вывести его из простого анализа функциональных потребностей организма. Вопреки ультрадарвинистской точке зрения, обратный инжиниринг не всегда работает в биологии по той простой причине, что Бог не инженер; он — хакер.

Но что общего это имеет с такими человеческими признаками, как улыбка? Все. Если мои аргументы в отношении улыбки верны, то, несмотря на ее эволюцию посредством естественного отбора, не каждое свойство улыбки адаптивно с точки зрения текущих требований. То есть улыбка принимает ту форму, которую она принимает, не из-за одного только естественного отбора, а потому, что она эволюционировала из прямо противоположного — гримасы угрозы! Вы ни за что не выведете это путем обратной разработки (и не установите ее точную траекторию на адаптивном ландшафте), если вы понятия не имеете о существовании клыков, не знаете, что нечеловекоподобные приматы обнажают их в притворной угрозе, или не догадываетесь, что притворные угрозы, в свою очередь, эволюционировали из реальных демонстраций угрозы. (Большие клыки воистину опасны.)

Я нахожу особую иронию в том, что каждый раз, когда кто-то вам улыбается, он фактически демонстрирует половинчатую угрозу, показывая клыки. В последней главе своего эпохального труда «О происхождении видов» Дарвин тонко намекнул, что мы, возможно, эволюционировали от обезьяноподобных предков. Английский государственный деятель Бенджамин Дизраэли был крайне возмущен столь чудовищным предположением и на собрании в Оксфорде задал известный риторический вопрос: «Так человек — зверь или ангел?» Чтобы узнать ответ, ему достаточно было взглянуть на клыки собственной жены: увидев ее улыбку, он бы сразу понял, что в этом простом универсальном человеческом жесте дружелюбия скрыто мрачное напоминание о нашем диком прошлом.

Как заключает сам Дарвин в «Происхождении человека», «мы не занимаемся здесь надеждами или опасениями, а ищем только правды, насколько она доступна нашему уму. Я старался по мере сил доказать мою теорию, и, сколько мне кажется, мы должны признать, что человек со всеми его благородными качествами, сочувствием, которое он распространяет и на самых отверженных, доброжелательством, которое простирает не только на других людей, но и на последних из живущих существ, с его божественным умом, который постиг движение и устройство Солнечной системы, — словом, со всеми его высокими способностями, — все-таки носит в своем физическом строении неизгладимую печать низкого происхождения».

Мэри Найт — тридцатидвухлетняя женщина с ярко-рыжими волосами, собранными в аккуратный пучок, — вошла в кабинет доктора Монро, села и улыбнулась. Она находилась на девятом месяце беременности. Хотя малыш был желанным, Мэри обратилась к доктору Монро впервые. Шел 1932 год, и с деньгами было напряженно. Муж Мэри потерял работу, и она не могла позволить себе регулярные визиты к врачу. Зато она много разговаривала с акушеркой, жившей по соседству.