Кахина потрогала футляр с муаллакой. Кажется, взрослые коммунары тоже во что-то верят: она видела слегка замусоленные гайтаны, цепочки, заправленные за ворот, хитроумно переплетённые верёвочки, которые не показывались наружу и во время купанья в море.
Кафиры и мунафики охотно скрывают свою веру от самих себя.
Кто диктует мне слова тафсиров? Даже мои предки не были настоящими мусульманами. Покорились лишь для виду, оставив женщинам всю ту волю, которой они обладали раньше.
— Я диктую, — послышалось из высей. — Если только возможно диктовать свою волю такой властной кадын.
Девушка подняла голову. Два белых дромедара, самец и самка, нависали головами и закрывали ей горизонт. На одном верблюде — ковровое седло с кистями и выступающей вперёд лукой, что похожа на вытянутую вперёд птичью лапу или знак «пасифика», Деревянная спинка сиденья покрыта резьбой, наголовье расшито крупным бисером и украшено шариками из шерсти.
— Да нет, я не верблюд. Прости, что разговариваю с госпожой сидя и к тому же свысока: говорят у нас, что двух резвых мехари в поводу не удержишь.
Один дромедар отступил, лихо развернулся боком, и Кахина увидела всадника.
Белоснежная накидка покрывала его до пят, руки в широких серебряных браслетах крепко держали повод, чалма цвета индиго окутывала не только волосы и шею, но и всю нижнюю часть лица. Одни глаза были видны сквозь щель — удивительной ясности и синевы. Ноги, которые лежали на холке, вернее — шее мехари, были обуты в элегантные парусиновые брюки и такие же туфли.
— Шерсть ему натирают, — с извиняющейся интонацией произнёс всадник. — Но не ходить же босиком по горячему песку?
— О. Ты кто? — спросила Кахина.
— Как заказывали. Султан великой пустыни, — незнакомец улыбнулся одними глазами. — Вернее, наследник. Сейчас могу ограничиться небольшой, но живописной территорией, а остальное отложить до лучших времён — как прикажешь.
— Почему это я должна тебе приказывать, тем более задрав голову кверху?
На этих словах оба верблюда изящно опустились на колени, и мужчина оказался на одном уровне с девушкой.
— Я зовусь Халид ибн Валид, а моих верблюдов зовут Акба и Инджазат. Твоё имя я знаю — ветер донёс до меня славу преемницы воинственной Кахины. Не изволишь ли сесть в седло?
Он сжал руку девушки тонкими смуглыми пальцами и подсадил наверх, одновременно расправляя на ней изумрудного цвета широкую юбку и такое же покрывало. Сам поднялся в седло — гибко, точно ящерица, — взял оба повода в руки.
— Мехари — прекрасные друзья. И от песчаной бури унесут, и от врага спасут, и к колодцу выведут. Любую реку одолеют вплавь. Антилопу или газель помогут настичь. Мехари — дом для кочевника. В большой сумке, притороченной к седлу, всё для жизни: еда, вода и одежда. А оружие всадник несёт на себе.
— Мы так и будем всё время в пути? — спросила Кахина. — И куда ведёт наш путь?
— Он раздваивается. Один — к тому, чтобы тебе стать султан-валиде, подругой правителя.
— Это не моя мечта, Халид. К чему говорить?
— Неправда. Если ты соглашалась слушать подружек, стало быть, тебе было приятно или хотя бы интересно в душе? Что бы ты хотела извлечь из такого супружества?
— Ох. Обратить мужа в свою веру.
Какую это, спросила она себя.
— Ты, наверное, ромейка-ортодокс? Так знай, что стоит лишь султану, эмиру и даже халифу скосить глаза в сторону твоей веры, как шейх-уль-ислам издаст фетву о том, что султан, духовный лидер всех муслимов в стране, впал в ересь. Назавтра же фетву возгласят со всех михрабов всех мечетей в стране. Конец моей власти. Ну и зачем? То, что ты из людей иной Правдивой Книги, то есть христианка или иудейка, не помешает нашему браку.
— Возможно, придаст романтику отношениям?
— Шариатский брак, никах, и в самом деле реалистичен. Для того, чтобы его заключить, я обязан буду щедро одарить тебя.
— И сколько же ты дашь мне в махр?
— Половину того, что имею. Хотя если жён будет четыре, придётся разделить. Да вы и не заметите, ручаюсь!
— Почему?
— Читала у Шекли, как заранее поделили космос на сектора? Вот мы двое стоим посреди моей земли — проведи линию параллельно горизонту и выбирай, что впереди. Моим же будет то, что осталось по ходу наших мехари. Можно и наоборот. Но если от ног моего верблюда провести четыре или восемь лучей, все равно они будут теряться в бесконечности.
— Я не жадна, Халид. Но всё равно хотела бы стать твоей единственной.
— Я могу объявить тебя единственной, Но кто тогда родит мне потомство, чтобы наполнить им землю? Если ты возьмёшь это на себя и не выполнишь — а ты не выполнишь — никах будет расторгнут, меня заставят сказать трикратный талак. Ты станешь от меня свободна и удалишься с тем, что тебе от меня дано. А тогда всё твоё достояние унаследуют не мои родичи и земля, а твоя земля и твои родичи.
— У меня нет родных, Халид.
Это была неправда, которая стала правдой на её губах. Отец погиб, мама за гранью иного бытия.
— Как это у тебя нет родни? Ты что, безымянный подкидыш и дочь лосося?
— Почему дочь лосося, Халид?
— Они опускаются по реке, чтобы выметать икру и погибнуть, а их безымянная молодь жирует на трупах.