Ваятель присел на скамью. Он и в самом деле был очень утомлен. А тут еще этот крестьянин, расстроивший вконец своим рассказом. О бог милосердный, какая нищета в этом великом государстве, где чудесные города подымаются в мгновение ока на голом месте!
– Как называется твоя деревня, Ипи?
– Моя? Там, где я живу с семьей?
– Да. Твоя.
– Она называется, господин великий, просто: Лягушечий Помет.
– Как?
– Господин великий, Лягушечий Помет!
Ваятель недоверчиво взглянул на лавочника. Но тот кивнул:
– Да, Джехутимес, так и называется эта деревня, потому что достойна только этого имени. А как еще называть деревню, где жители ее, подобно кротам, живут в земле и гложут землю? Сухую и твердую.
– А ты видел, Ипи, лягушечий помет?
– Нет, господин великий.
– Он что – зеленоватый?
– Не могу знать.
– А может, коричневый? Наподобие земли.
– Не знаю. Чего не знаю, того не знаю! Но какое это имеет значение, господин великий?
– Ровно никакого! Мне никогда не приходил в голову лягушечий помет.
Крестьянин уселся на свое место, обсосал свои пальцы, испачканные жиром.
– Ипи, – сказал Джехутимес, – я могу изваять тебя. В камне или гипсе. Могу подарить тебе глыбу базальта. Но я не могу передать тебе ни клочка земли.
– А попросить? – с надеждой спросил крестьянин.
– Кого попросить?
– Все равно кого: его величество – жизнь, здоровье, сила! Носителя опахала справа от царя, начальника всех земель. Да мало ли кого? Милости – для меня. Только и всего.
– Ипи, вся ли твоя деревня голодает?
– Почти вся, господин великий!
– Им земля не нужна, твоим соседям?
– Наверное, нужна.
– Допустим, ты получишь, а – они?
Крестьянин задумался. Вернее, не мог уразуметь, при чем – он и при чем – они? Но вдруг смекнул:
– Господин великий, дни моей жизни исчисляются днями, а их – месяцами. Вот и заключи отсюда: кто в самом бедственном положении в деревне Лягушечий Помет?
– Ты! – крикнул лавочник. – Ты! Я знаю все. Я знаю все!
– Наверное, так, – пробормотал удрученный ваятель. – Наверное, так…
Крестьянин бросился на колени перед Джехутимесом. Ваятель попытался поставить его на ноги, но тщетно. Этот костлявый крестьянин оказался очень тяжелым. К тому же сопротивлялся этому.
– Господин великий, – продолжал Ипи, чуть не плача, – скажи мне, ответь мне на мой один вопрос: почему мы, пашущие, возделывающие злаки, вскармливающие скот и посылающие наших детей умирать в далеких походах, должны дохнуть с голоду? Почему нет у нас земли, когда мы без нее не можем? Это все равно что жреца оставить без жертвенника, сапожника – без молотка, рыболова – без сетей.
– У вас должна быть земля, – сказал ваятель. – Это я могу обойтись без земли.
– Это правда! Это правда! – воскликнул крестьянин. – Наш фараон – жизнь, здоровье, сила! – говорил то же самое. Правда, давно говорил. Но мы не видим земли! Где она?
– Я завтра же навещу его светлость Туту, – пообещал Джехутимес. – Я скажу ему: вот крестьянин Ипи, у него нет земли…
– Есть, но очень мало, – поправил его дотошный Ипи.
– Есть, но очень мало…
– Если стою на ней, то уж курице негде ступить.
– Я все это расскажу его светлости Туту. А потом я зайду сюда и передам его слова Усерхету.
Крестьянин достал из дорожной сумки кусок грязного папируса. Протянул его ваятелю:
– Вот здесь все сказано. Это писал наш деревенский писец.
– Хорошо, Ипи, я оставлю твою жалобу у себя.
Крестьянин бросился целовать ваятелю ноги. Смущенный Джехутимес с мольбою смотрел на лавочника, давая понять, что ему неловко, очень тяжело.
– Почему же? – возразил лавочник. – Пускай Ипи изольет душу. Его не убудет, если поцелует ноги такому великому человеку.
Наконец Ипи встал, попятился к столику. Ваятель попросил вина: для себя и для Ипи. Выпив чарку, Джехутимес сказал лавочнику:
– Усерхет, мне надо поговорить с тобой.
– Я весь внимание…
– Где же мы поговорим?
– Здесь же!
Пока они обменялись этими словами, крестьянин исчез. Ваятель так и не понял: сам ли Ипи догадался или ему подал знак лавочник.
– Усерхет, сядь вот здесь, напротив меня. Так удобнее… Я пришел к тебе неспроста.
– Я слушаю, Джехутимес, внимательней, чем слушает ягненок зов своей матки. Я слушаю тебя так, как слушает прилежный сын наставления отца.
– Спасибо, Усерхет. Я пришел, чтобы сказать нечто и попросить тебя, чтобы сердце свое обратил к этому делу и сделал добро. Добро для человека, которого люблю. Ибо он мне как бы младший брат.
– О Джехутимес! – воскликнул лавочник. – Мне приятно слышать эти слова. И тебе достаточно выразить желание, чтобы оно было исполнено твоим слугою. Ибо нет для меня большей радости, чем служить тебе, великому господину.
Джехутимес уподобился камышу, который прислушивается к плесканию разливающейся Хапи. «…Лавочник чрезмерно предупредителен, лавочник обещает, не зная, о чем буду просить. Это значит, что разговор будет слишком долгим».
– Усерхет, – торжественно начал ваятель, – у меня работает молодой друг. По имени Тихотеп. Ты его знаешь. Он тебя знает. Ты его уважаешь. И он тебя уважает.
