Она отпустила его. Даже отстранила от себя. Правда, не грубо, ибо он казался сущим младенцем. Который взирает на мир пустыми глазами. Она сказала ему об этом своем ощущении. Тихотеп, к удивлению Сорру, согласился. Ухмыльнулся. Эдак горько. Подумал и сказал:
– Наверно, ты права, Сорру. День и ночь я думаю о своем ваянии. Даже когда сплю, мне кажется, что в руках у меня глина и что мну ее пальцами. Только несколько дней тому назад, увидев тебя, стал думать и о тебе.
– Как о глиняном слепке?
– Почти!
Его ответ был искренен. И это понравилось ей.
– Мне по душе твоя откровенность. Я это почувствовала еще там, в лавке… Так что же ты думаешь обо мне?
– Ты у меня вот здесь! – Тихотеп ткнул пальцем в свой лоб.
– А Май?
– Что – Май?
– И она там тоже?
– Только ты у меня вот здесь.
– Только, только, только?
– Да.
– Нет, ты отвечай мне: только, только, только?
Он захохотал. Чтобы доставить ей удовольствие, воскликнул:
– Только, только, только, только!
– Вот это в моем вкусе!
Ваятель обнял ее. Потом, скользя по ней, опускался все ниже и ниже и припал губами к ногам. И он пил их, будто воду в Западной пустыне. Жадно, жадно! И он лежал у ее ног как человек, напуганный воем песчаной бури и ищущий защиты на сухой земле. И, в приливе чувств, прошептал:
– Сорру, я очень люблю тебя. Ты оказалась умнее меня. Глаза твои видят дальше меня. Уж я, уж, живущий в земле!
Она умна, но она – женщина. Сорру говорит:
– Ты правду сказал о Май?
– Сущую!
– Май красива. Она умеет приворожить. Никто не избегнет ее чар, если она того захочет. Девять заклинаний ее способны поразить в самое сердце.
– Не верь этому, Сорру.
– Готова не верить. Всем сердцем. Но я видела все сама. Хочешь, она и тебя приворожит?
– У нее сил недостанет.
– Май училась у одной вавилонянки. Старой такой. Беззубой. Она полюбила Май как дочь. Ты должен дать слово, что будешь остерегаться ее.
– Даю!
– А клятва? Где же клятва?
Тихотеп поклялся. Хорошее настроение вернулось к нему. Он взял ее за подбородок, повернул голову «в три четверти» и залюбовался. Как ваятель. И как мужчина.
– Вот лицо, которое я хотел бы высечь в камне. И ты будешь стоять рядом с царицей. Я это могу сделать…
– Чтобы я стояла рядом с нею? – перебила Сорру.
– Да.
– С живою?
Ваятель как бы пришел в себя. Прищурил глаза, получше разглядывая Сорру.
– А ты хотела бы стоять рядом с живою?
– Да. Это моя мечта.
– Зачем?
Он поворачивает ее голову чуть вправо, потом – чуть влево.
– Ты создана, чтобы жить в камне… В розовом камне, Сорру… Если свет будет падать с этой стороны, освещая твою левую щеку, красота твоя утроится. И камень будет равен слитку серебра. А может быть, еще дороже.
– Что же может быть дороже серебра?
– Ты! Ты дороже!.. А ты любишь?
– Не поняла – кого?
– Кого-нибудь еще?
– Не знаю…
– Я все вижу… Нет, пожалуй, лучше, если свет будет справа… Слышишь? – я все вижу…
– Я только с тобою могла поговорить о своем горе.
– Правда?
– Да, правда.
– И нос у тебя изумительный. Я такого еще не встречал… Почему со мной? Я внушаю доверие?
– Да.
– Но я же такой, как все…
– Я хотела загрызть тебя, когда ты лежал на мне. Так, как это делают волки.
– Значит, я такой, как все.
– Однако же ты жив. Не загрызла. Ты мужчина, но чуточку не такой. У тебя – душа! И не говори мне больше ни слова. Слышишь? Ни слова! Дай вина… Раздень меня. Можешь порвать одежду. Она как трава. А может, еще дешевле. Я могу ходить нагой. По городу. Если ты прикажешь… Ну, поцелуй…
Маху и Пенту явились к его величеству без промедления. На фараоне была парадная одежда, которая служила ему в особо торжественных случаях. Под бело-красной короной Верхнего и Нижнего Кеми и с золотым уреем на лбу царь казался выше и статней. Как говорили царедворцы, она очень ему шла.
По левую руку от него стояла Кийа – наложница (так называли ее злые языки, правда, втихомолку, шепча на ухо друзьям, весьма доверительно). Взгляд ее больших и чуть раскосых глаз, казалось, застыл в изумлении. Она словно ждала какой-то опасности, но не знала точно, откуда придет эта опасность.
Увидела Кийа царедворцев, и ноздри у нее раздулись то ли от гнева, то ли от внутреннего напряжения, усилившегося оттого, что вошли эти двое – Пенту и Маху.
Нет, ничего хорошего не ждала от них. Если бы это зависело от Пенту и Маху – Кийю давным-давно сгноили бы где-нибудь в Синайской пустыне (там, говорят, целые поселения прокаженных). Пенту и Маху в глубине души своей – за царицу, против Кийи и, – кто знает! – может, и против самого фараона. Никто этого не может знать доподлинно, пока пальма здорова и цветет – все с благоговением взирают на нее, но достаточно… Вот именно: что будет потом, когда пальма рухнет в один из несчастнейших, черных дней?
Фараон скрестил руки на груди. Выражение лица его сосредоточенно, словно никого и не замечает в этой комнате.
Маху и Пенту согнулись в глубоком, почтительнейшем поклоне. На миг закрыли лица ладонями в знак того, что перед ними – истинное божество, излучающее ослепительный, хотя и невидимый свет.
