Фарфор полностью

От страха я решаю перейти на разрешённую, детскую территорию – старый приёмник Schaub-Lorenz на тумбочке. Приёмник давно не работает, но его никак не соберутся выбросить. И только отчасти из-за памяти о тех руках, которые его когда-то крутили, чтобы поймать волну. Просто он тяжёлый, даже после того как из него, как из рыбины, вытащили все внутренности, сняли динамики. И приёмник по какой-то инерции стоит оглохшим инвалидом у бабушки в комнате. Белые строгие клавиши, требующие сильного желания нажать, на панели сейчас погасли, но когда-то, как рассказывала бабушка, горели названия европейских городов, призывая белый бегунок. Названия написаны латиницей, нужна расшифровка – Бремен, Лейпциг, Брюссель, Вена, город Toulouse мне не дался, а Бордо, разгаданный проходящей мимо бабушкой, смешно (бордеаух) запинался в лишних буквах. Где это? Во Франции? А ты была во Франции? Бабушка смеётся и пересказывает мой вопрос на кухне – там смеются все: мама, тётя Надя, тётя Ира. Я не помню, кто из внуков это придумал (Люба? Серёжа?), но в освободившиеся от динамиков отверстия мы просовывали всякие мелочи и оставляли внутри приёмника: раскрашенный пузырёк от лекарств, колоду карт, маленькую куклу, тканевый мешочек со стеклянными шариками. Я засовываю руку – рука вспоминает, как пробираться через перегородки, где проверять, вот тут, слева, под щекочущими водорослями обрезанных проводов, я чувствую карты, и на прикосновение в памяти отзывается картинка (синие полосочки с внешней стороны и журавль с внутренней), покопавшись, я нахожу мешочек со стеклянными шариками, которые по-морозному хрустят, если мешочек сжать, и в этот момент появляется звук в прихожей, голоса, мама с бабушкой возвращаются из сада, хлопает входная дверь. Я оставляю шарики в приёмнике и иду их встречать, торжествуя, что так повезло, я успел убрать всё в комод. Но когда прохожу мимо бабушкиного трюмо, замечаю, что у меня накрашенные губы, а на шее бусы. Я быстро снимаю бусы, насмерть сжимаю их в кулаке и сворачиваю в ванную, успев увидеть, как бабушка садится на стул снимать обувь, в голове проносится бог наказал и осуждающее лицо деда Якова. Пока мама с бабушкой раздеваются, я быстро мою рот холодной водой, мама спрашивает из коридора: «Юрочка, ты завтракал?», я вытираю всё ещё масленые губы полотенцем, замечаю, что оставил на нём алый след и кричу: «Нет, не успел». И быстро, пунктиром, босиком, радуясь, что не надел тапок, бегу в нашу с мамой комнату, прячу чёрные бусы под подушку, сердце сильно стучит. Я выхожу в коридор, вижу маму и бабушку Сашу с похожими лицами, одинаково подстриженных, покрашенных в один цвет, догадываюсь, что они рано утром стриглись и красились, мама, когда мы были в Кирове, всегда красила бабушку, пытаясь сгладить одинокие, неудобные зимние процедуры, Октябрьский проспект в снегу, бабушка сама красит себе голову, и умер дядя Юра. Мне стыдно, что я рассматривал то, что было спрятано, и за алый след на полотенце, я с особенным старанием несу сумки на кухню. Давайте завтракать, а то уже двенадцатый час, говорит мама и просит поставить варенье, которое бабушка варила вчера, на стол в большой комнате. Я иду через коридор с тазом, думаю, удастся ли мне снова остаться дома одному, чтобы вернуть бусы. Я плечом, поднажав, открываю дверь, она раздражается на меня стеклом, подстерегавший запах флоксов напоминает мне о наготе. Я ставлю на стол малиновое варенье, оно, вяло двинувшись в тазу, сильно запахло густым ароматом. Я слышу, что звонит телефон, бабушка берёт трубку и говорит ласково Да, Олюшка. Это звонит моя двоюродная сестра Оля, дочь дяди Юры, они договариваются о том, во сколько мы пойдём в гости сегодня. Я встречаюсь взглядом с дядей Юрой, молодым и грустным, рядом с ним глупыми кажутся весёленькие (не любит?) ромашки. Я раздумываю секунду, а потом подхожу к дяде Юре и целую его в пыльные губы.