– Из Южной Америки, если вы не знали, – сухо усмехнулся Стэнфорд. – Не в том суть. Я, пожалуй, мог бы помочь Фредерику. При условии, что он сам захотел бы избавиться от пагубного влечения. И не только ему. И не только с кокаином. Вы верите мне, Дэниэл?
– Представьте, верю. Сам не знаю почему. Хоть от этого мне становится и вовсе жутковато. А раз верю, то вполне искренне, следовательно, весьма убедительно, начну создавать вам соответствующую репутацию. Да-да, колдуна и чернокнижника от науки. Хотел бы я знать, как вы собираетесь добиться столь впечатляющих результатов…
– С каких это пор вас стали интересовать технические подробности? – В голосе Стэнфорда прозвучала нескрываемая ирония. – Как-нибудь добьюсь. Вся наша жизнь стоит на «как-нибудь». Боюсь, что более детально разъяснить вам свои методики я не смогу. Да и стоит ли?
Эти слова прозвучали довольно жёстко, в подтексте явственно слышалось: «Потому что вы, Дэниэл, недостаточно образованны для моих пояснений!»
Сейчас Ричард нисколько не сомневался в своих силах, но он считал полезным пресекать такого рода сомнения, если они возникали у других.
Каптерблейк только плечами смущённо пожал. Добрейший Дэниэл ничуть не преувеличивал, когда говорил, что с некоторых пор в обществе Ричарда Стэнфорда ему становится жутковато. Этот юноша, который был почти на семь лет младше, – а в таком возрасте это немало! – подавлял Каптерблейка. Своей энергией, напором, серьёзностью. Своими таинственными знаниями и умениями. Своей практической хваткой, точной расчётливостью. Интересно, что Дэниэл Каптерблейк не допускал даже и мысли, что занятие, которым его странный приятель хочет улучшить своё материальное положение, вовсе не по его части или что в этом занятии есть что-то недостойное либо смешное. Да, старший сын виконта Лонсдейла смутно догадывался, с каким необыкновенным человеком свела его прихотливая судьба.
«Чем-то он напоминает людей Возрождения, – думал Каптерблейк, глядя в глаза Ричарда. – Блестящий и опасный. Такими были мэтр Амбруаз Паре, Тихо де Браге, Александр Борджиа… Притом я же чувствую, что в глубине души он романтик. Но вот чего бы я точно не хотел, так это иметь Стэнфорда в числе врагов. Боже упаси!»
А Ричард думал о том, что Каптерблейк дал ему неожиданно точное определение: чернокнижник от науки. Так оно и есть: его всегда привлекала тайная, эзотерическая сторона познания, недоступная другим. Алхимики, медики, астрологи прошлого были в чём-то ближе Стэнфорду, чем современники, хоть в методическом отношении Дик далеко обогнал естествоиспытателей своего времени. Конечно же, он говорил Дэниэлу далеко не всё, его истинные мотивы были, как всегда, глубже. Деньги? О да! Само собой. И деньги тоже. Но не только. А возможность постановки всё новых и новых экспериментов? Разве это само по себе не награда? А всё более глубокое проникновение в общество тех, кто реально управляет империей? Знакомство с их нравами, их пристрастиями и пороками? Это ведь они станут первой и главной целью воздействия «душевной панацеи», когда он реализует свою главную мечту. Если пытаться изменить людей и общество к лучшему, то нужно влиять на тех, кто стоит во главе человеческого стада. В усиленно расхваливаемую британскую – равно как и любую другую! – демократию, в расцветшие, точно лопух на помойке, благоглупости о народных массах, которые якобы что-то решают, Ричард Стэнфорд не верил совершенно. Что неудивительно для человека его ума, происхождения и воспитания.
Странно другое! Сам будучи блестящим естествоиспытателем-практиком, Стэнфорд точно так же не верил в некую особенную роль науки и техники в последовательном восхождении человечества к сияющим вершинам культуры и цивилизации. Он был убеждённым противником позитивизма, философия Спенсера и Огюста Конта претила ему, казалась безнадёжно плебейской и торгашеской. Само слово «прогресс» в применении к человеческому обществу вызывало у Дика острое отвращение.
