Вспышки кристалла мы с Хабановым сняли на цветную пленку. Хабанов часто брал ее с собой в институт, чтобы поработать там с помощью электронной машины — переводчика… В общем, не буду рассказывать о том, как мы работали. Вернее, не мы, а Хабанов и его машина. В ней, в бедняге, что-то сгорало четыре раза… Ну, а результат все-таки — вот он. Перевод, правда, еще далеко не совершенный. В тексте было немало пропусков, неясных мест. Ведь в дневнике говорится о понятиях и явлениях, совершенно неизвестных на Земле. Я продолжал работать уже как редактор, чтобы приблизить текст, так сказать, к земным условиям. О многом мне пришлось догадываться, а то и просто домысливать. По этому не удивляйтесь, что в дневнике неземного астронавта так много земных понятий образов и представлений.
— Теперь немного яснее, что за рукопись ты начал читать, — проговорил Дроздов. — Но почему космический корабль не сел? Что стало с кораблем? Куда он улетел? Или совершил посадку в другом месте Земли? — Вопросы можно было воспринять как серьезные и в то же время — иронические.
— Справедливые вопросы, — спокойно сказал Хрусталев. — Погадка на Землю была целью звездной экспедиции. Но капитан корабля боялся, что это на тысячелетия задержит развитие земной цивилизации.
— Невероятно! — воскликнул Кашин. — Какие-то загадки.
— Все разъяснится, когда дочитаю рукопись до конца.
— Тогда продолжай, — сказал Кашин. — Фантастика это или нет, но мы готовы слушать.
— А перед этим посмотрите как выглядит в цветных знаках хотя бы начало дневника. Цветная запись на кристалле передает не только смысл речи. Она музыкальна. В буквальном смысле музыкальна.
Хрусталев открыл шкатулку. Через минуту кристалл заискрился, запламенел многоцветными знаками. В чередовании и интенсивности цветных знаков Дроздов и Кашин почувствовали что-то тревожное. И вдруг им почудилась какая-то музыка, какие-то певучие волнующие звуки. В них слышалось чувство такого одиночества и скорби, что все вздрогнули.
— Что это? — спросил Кашин. — Почему такая скорбь?
— Это лишь начало дневника, — сказал Хрусталев. — Не весь он написан в таких трагических тонах. В нем много и ликующих красок и звуков… А теперь наберитесь терпения и слушайте.
***
…Глаза Сэнди-Ски… Я лишь мельком взглянул, лишь на мгновение проник в их глубину. И они мне почему-то не понравились, что-то чуждое отразилось в них. В чем дело? Я не мог дать ясного ответа.
Встревоженный встал с кресла.
— Что с тобой, Тонри? — спросил Сэнди-Ски.
В его словах было неподдельное участие. Да, с таким участием мог спросить только мой друг Сэнди-Ски. И все же мне не хотелось остаться сейчас наедине с ним.
— Видимо, устал, Сэнди, — проговорил я как можно спокойнее. — Я же не отдыхал после торможения. Пойду к себе.
— Конечно, отдохни.
Я вышел и попал в соседнюю рубку — рубку управления. Члены экипажа уже приступили к своим обязанностям. Над приборами пульта управления склонилась тонкая и длинная фигура пилота Али-Ана. Рядом у клавиатуры главного электронного мозга возился аккуратный и трудолюбивый, как муравей, бортинженер Рогус. Он взглянул на меня и улыбнулся.
У меня не было желания с кем либо разговаривать, и я постарался поскорее уйти в кают-компанию. Там никого не было. Спустился по лестнице в коридор, по обеим сторонам которого расположены чаши-каюты — святая святых каждого участника экспедиции. По нашим обычаям в каюту никто не заходил без особого приглашения хозяина, никто не мешал заниматься научной работой, отдыхать, слушать музыку, читать… Вместе собирались лишь в кают-компании.
Я закрылся в своей каюте и сел за клавишный столик. Что меня, собственно, встревожило? — спрашивал я себя. — Глаза Сэнди-Ски? Но я их и не рассмотрел как следует. Но вот Рогус… Минуту назад, когда я проходил через рубку управления, Рогус обернулся и посмотрел на меня. На его некрасивом лице появилась обычная по-детски бесхитростная улыбка. Но сейчас, вспоминая эту улыбку, я подумал, что она не такая уж простая и бесхитростная. На какой то миг в ней проскользнуло что то наглое и торжествующее.
“Неужели?..” — обожгло вдруг страшное подозрение.
Я встал и начал ходить из угла в угол. Какая чепуха! — говорил я себе. — Какая нелепая мысль! Как они могли появиться на корабле? Вздор! Просто в последнее время расшалились нервы, и мне стала мерещиться всякая чертовщина.
Снова сел за клавишный столик и, чтобы успокоиться, решил продолжать труд о цефеидах. Но работа не клеилась. Это было вчера. А сегодня еще раз попытался, но безуспешно. И вот вместо научного труда на новом кристалле я пишу сейчас этот странный дневник-самоанализ.
В каюте раздался трехкратный мелодичный звон. Я взглянул на часы. Через полтора часа начнутся на корабле новые сутки. Через полтора часа спать… А сейчас по традиции все члены экипажа собираются в кают-компании. Мой помощник Али-Ан сделает доклад о событиях прошедшего дня. После этого все станут высказывать свои мнения, строить планы на следующий день. А под конец Лари-Ла будет рассказывать свои забавные, веселые истории.
