– Ну, трындец тебе, щенок! – подхватил кок Кук (я не виноват, что его так зовут) травлю.
– Стявкаешь чего-нить нам на прощание?
– Да, да!
– Да идите вы в задницу, парни, – отозвался я, с улыбкой поднимаясь.
– Та не нервничай!.. – попытался приободрить меня Дон.
– Тебе легко говорить. Зовут-то щенка, а не осла.
Когда до него дошло, он добрым пинком спихнул меня на палубу и я, под одобрительный смех и “Ну ты загнул!”, вышел на палубу.
– Вот ты где! – воскликнул наш Ящер. – Тебя…
– Звали. Знаю. Он в норе?
– Ага. Ты это, ток… У него фитиль еще дымится, так что…
– Как всегда, – мрачно, но справедливо, заявил я и пошел на ковер.
Стук, с которым я в очередной раз налетел лобешником на дверной косяк, послужил командиру известием, что явился именно я.
– Войди, да поживее!
– Вызывали? – я зашел, пригнув голову, сняв беску и сцепив руки за спиной.
– Конечно, вызывал! – раздраженно подтвердил он. – Где ты шатаешься?!
– Я не слышал.
– Сэр!
Ему до последнего не надоело это делать.
– Я не слышал, сэр.
– Бананы из ушей вытащи. Ладно, переходя к делу… Наш штурман перевелся на сушу.
Я резко поднял взгляд и снова приложился головой о подволок.
– И причем тут я? Сэр, – молниеносно добавил я, когда он уже открыл рот.
– Ты, кажется, смыслишь что-то в навигации, так?
– Ну, можно и так сказать, сэр.
– Если сдашь экзамен, на его место назначаешься ты, – с явной неохотой в глазах проговорил командир. У меня перехватило дыхание, я еле устоял на ногах. Я получу патент младшего офицера… Спустя 12 лет я наконец-то выкарабкался из числа принудительно завербованных. Теперь не я, а мне будут подчиняться. Теперь я смогу переселиться на ют. Теперь он наконец оставит меня в покое.
– Чего весь засиял?
Я хотел ответить, но не смог.
– Да, повезло тебе, щенок. Но смотри у меня, – он выставил палец, – один промах, и…
– Я не подведу, сэр, – быстро сказал я, справившись с волнением.
– Посмотрим. Вали отсюда теперь, – махнул он на меня рукой и я практически вывалился из каюты.
– А чего это ты не истекаешь кровью, щеночек? – насмешливо поинтересовался Кук. Я приосанился и как бы презрительно спросил:
– Как ты разговариваешь со штурманом, опарыш?
Брови его и стоящих за ним матросов медленно поползли вверх.
– Гонишь, Дюк?..
– Это правда?!
– Правда.
Где-то секунду мы молчали. Вдруг они хором разразились криками:
– Поздравляю!!
– Ничего себе ты!..
– Красавец!
– Да ладно вам, парни! Спасибо, – смеясь, ответил я. – Только пойдемте лучше на бак, а то…
– Что за демократию вы там развели?! Дюк! – донеслось из командирской кубари и мы, бессознательно пригнувшись, пошли на бак. “Но смотри у меня, один промах и…”. На шкафуте меня озарило.
– Где Кид? Не Промах! – звал я, приложив руки ко рту рупором. – Где ты, черт бы тебя побрал?!
– Щенок! – снова протяжно взвыл командир, выглядывая из приоткрывшегося дверного проема норы. – Штурманом станешь, только если все сдашь! А сегодня ты все еще матрос, ясно?!
– Понял, принял, осознал, – сдающимся жестом подняв руки, я быстрым шагом направился к матросскому кубрику.
Я все сдал. Мне выдали штурманскую форму, разумеется, маленькую, но как это у нас называется, я говорить не буду – какие-то приличия соблюдать все-таки надо. Но это не важно, важно то, что я получил право сходить на землю и повидать наконец все те земли, которые раньше только маячили для меня на горизонте. Я впервые за 12 лет получил возможность подержать в руках деньги, настоящие деньги!.. Вообще-то он частенько находил повод лишать меня месячного жалованья, но меня это мало трогало – на приложиться к шилу хватало всегда. Я даже приобрел трубку и незаметно для себя присоединился к клубу заядлых курильщиков. Переехал на ют, пришлось привыкать к койке и отвыкать от люли и чьего-нибудь храпа вместо колыбели. И, наконец, я перестал быть личным пеоном командира. Окрыленный этой мыслью, я вел себя тихо, работу штурмана старался выполнять исправно и послушно, как настоящий пудель, жевать гайки.
Как-то раз я докладывал о проложенном мной курсе. Мы были в каюте, где я пальцем следовал за мною же начерченными линиями на карте.
– … Потом берем на зюйд-зюйд-вест и огибаем…
– А мне кажется, – снова перебил командир, – что не надо ничего огибать и пойти напрямик.
У меня дернулся глаз. Он пререкался со мной уже битую-перебитую склянку.
– Будет повышенный дрейф, мы отклонимся от курса и нас унесет на рифы, придется брать на зюйд-вест, а там – течение, мы потеряем пару дней… – пытался объясниться я, но он упрямо сказал:
– Мы пойдем напрямик, вест-тень-зюйд. И не забывай, как ты должен ко мне обращаться.
Он с наглой ухмылкой посмотрел мне в глаза, как бы спрашивая: “ну что, поспоришь?”. Я почувствовал, как у меня закипает кровь, но я уже вырос достаточно, чтобы в конце концов сдаться.
– Да,
Спустя какое-то время я с досадой обнаружил, что совесть не позволяет мне бросить товарищей-матросов и свои бывшие обязанности. Запрещать мне никто не стал, конечно. Только Питт как-то, стоя рядом и вирая гафель-гардель, с усмешкой заметил:
