Наконец пришло время драматургии. Волновался я ужасно, но лишь вышел на сцену, сразу успокоился, без запинки шпарил по отрепетированному тексту. Был я босиком, в подвернутых до колен штанах, через плечо на грубой веревке болталась холщовая торба, самолично сшитая из мешка. Почувствовав интерес зрителей, внезапно отважился на отсебятину: время от времени стал почесывать одну ногу о другую, а поймав незапланированные аплодисменты, еще и смачно сморкнулся в кулак. Успех был полный, я сразу же возомнил себя чуть ли не знаменитым артистом Самойловым.
Весной внезапно вернулись из Германии Поляковы. Но если перед отъездом дядя Леша был абсолютно здоров, то в Тайцы его привезли тяжело больным, исхудавшим, слабым, ходить он почти не мог. У него оказался рак печени. Вскоре он умер…
Через месяц из Германии пришел багаж. Чего только в нем не оказалось: пианино, сияющий перламутром аккордеон, фарфоровая посуда, красивые статуэтки, всякая одежда и даже резной буфет. Угнездился он в городской комнатке с трудом. А вот пианино пришлось все-таки продать из-за отсутствия места. К тому же никто в семье музыкальными способностями наделен не был. О футбольном мяче с вратарскими причиндалами я, конечно же, даже не заикался.
Шестой класс закончил вполне прилично. Впереди было целое лето. При первом удобном случае старался смыться из дома. Вместе с ребятами осваивали новые места. Ездили без билетов в Гатчину, добирались до соседней станции Дудергоф, там облазили раздолбанные войной, заросшие орешником склоны Вороньей горы и горы Киргоф.
В памяти моей жил колоссальный «Самсон, раздирающий пасть льву», и я однажды с пересадкой в Лигово доехал до Петергофа. Бродил по парку, а потом еще долго сидел на берегу, как в тот, праздничный день 1947 года, не отрывая глаз от ленивого, разогретого солнцем залива, по которому изредка проходили корабли.
В следующий раз доехал до Ломоносова. У длинного пирса стояли военные катера. На них кипела неведомая, загадочная жизнь. Вот сюда, в Ломоносов, который моряки называли Рамбовом, я повадился приезжать, устраивался на пирсе, наблюдая за всем, что происходило на катерах. Офицеры и матросы приметили меня, весело здоровались, называли по имени, разговаривали со мной, даже иногда приглашали на борт и угощали макаронами по-флотски, хоть это, понятное дело, было не положено. Вечером с неохотой возвращался в Тайцы.
Неведомо каким ветром меня занесло на Васильевский остров – во Дворец культуры имени Кирова. Здесь с детьми встечались знаменитые люди. Сначала я оказался в первых рядах любителей шахмат. Сам в них не смыслил ни бельмеса, однако с интересом слушал рассказ Людмилы Руденко о том, как она завоевала титул чемпионки мира.
В другой толпе углядел военного летчика с двумя золотыми Звездами Героя и многими орденами и медалями на груди. Тут уж я не сплоховал: ловко ввинтился в плотный круг восторженных пацанов. Они сопротивлялись, злобно шипели, цеплялись за рубашку. Из последних сил я рванулся – и едва не уткнулся в живот Героя. Он засмеялся и спокойно прихватил меня за локоть. А я крепко сжал его запястье и никак не хотел его отпускать.
Это был знаменитый на всю страну летчик Покрышев. Очень просто и интересно рассказывал он о боевых вылетах, о своих товарищах, с которыми охранял ленинградское небо от фашистских стервятников.
Видя мою настойчивость, Покрышев наклонился к моему уху и сказал, чтобы после обеда в следующее воскресенье я приехал в Пушкин – на аэродром, если меня отпустят родители.
Через неделю без спросу я был уже на аэродроме. Покрышев в повседневной форме встретил меня как старого знакомого, сводил для начала в столовую, где меня досыта накормили. Сам он сидел напротив и расспрашивал о моих родителях, об учебе.
Я стеснялся и отвечал очень коротко. Затем мы вдвоем шли по летному полю, и он подвел меня к одному из самолетов. При его помощи я вскарабкался на крыло, а затем очутился в кабине пилота. Такого я еще не видывал даже в кино: мои глаза разбежались от множества разных приборов. Покрышев рассказывал об их назначении. Я был в полном восторге.
Расставаясь, он сказал, что из меня вполне может выйти летчик, если буду отлично учиться и вырасту крепким и здоровым.
Нет, грустно думал я, возвращаясь домой, ничего у меня не выйдет: уж если на земле со зрением худо, то в небо путь наверняка заказан…
Самое начало июля этого года оказалось для меня чрезвычайно важным. Мне снова повезло. Повезло как никогда. Я иду по городу рядом с капитаном второго ранга. По прошествии многих лет память дала обиднейший сбой. Вновь и вновь пытаюсь и никак не могу вспомнить, где и при каких обстоятельствах познакомился с этим человеком. А ведь он тогда подвел меня в прямом смысле слова к новой, важной жизненной черте. Кажется, он был отцом моего приятеля Юры Журавлева.
