Ученик. Это замечательное исключение. Вы любитель Паскаля?
Учитель. Конечно нет, я рационалист.
Ученик. Нет?
Учитель. Почему вы заговорили о Паскале, маленький попенок?
Ученик. Паскаль сказал: «По учению различаются чудеса, и по чудесам различаются учения. Чудеса бывают ложные и истинные. (Бельгийская граница, Вогезы, Корсика). Чтобы была возможность определить их достоинство, они должны иметь какой-либо отличительный признак, иначе они были бы бесполезны. (Еще бы!). А они не бесполезны, напротив, служат основанием. (Исключение подтверждает правило,
Учитель. Маленький педант.
Ученик. Я ваш ученик. Но я вам честно признаюcь. Вы заставляете меня смеяться, а вовсе не Паскаль.
Учитель. Я признаю эту иерархию, наглец!
Ученик. Он-то мыслит трезво, но не вы. Ибо он говорит также: «Пророчества, даже сами чудеса и другие доказательства нашей религии не таковы, чтобы можно было назвать их абсолютно убедительными; но в то же время нельзя сказать, что нет смысла верить им. Таким образом, в них есть одновременно и очевидность, и темнота – в просвещение одних и помрачение других. Но эта очевидность такова, что она превосходит или, по крайней мере, равняется очевидности противоположного; так что не рассудок может решить ей не следовать, а разве только похоть и озлобленность сердца. (Во мне есть похоть, это свойственно моему возрасту, я похотлив ко всем жизненным возможностям. Почему граница здесь, а не там? И я зол). Таким образом, в доказательствах нашей религии достаточно очевидности для осуждения и недостаточно для убеждения; из этого явствует, что в признающих ее действует
Учитель. Я не верю в ваше будущее. Вы путаете чувство юмора и смысл.
Ученик. Во всяком случае, я отыскал его не в ваших учебниках. Но я хотел напомнить вам, что разум начинается с осознания того, что у него есть границы.
Учитель. Вы просто повторяете то, что говорил вам я: нужны границы.
Ученик. Но надо знать, что эти границы условны.
Учитель. Ну вот, наша французская условность – это естественные границы.
Ученик. Нет. Поскольку это не подходит ни для Корсики, ни для Алжира, ни для Па-де-Кале; и это самое меньшее из того, что можно сказать. Наша условность – это не естественные границы, а просто границы, границы и все. И чтобы представить эти границы практически, надо испытывать благодать. «По эту сторону Пиренеев истина, по ту сторону – ложь». Все тот же Паскаль. Благодать в Нанси, похоть в Кёльне. И наоборот. Короче говоря, признать благодать в политике – значит просто-напросто признать
Учитель. Государственные интересы – никогда. Я француз, праздник Федерации…
Ученик. А если бретонцы замкнутся на своем полуострове?
Учитель. …
Ученик. Но двинемся дальше, все то, что я говорил вам, имело целью вернуться к Гитлеру.
Учитель. Я так и думал, что вы фашист. Когда начинают цитировать Паскаля…
Ученик. Я считаю, что ваша теория естественных границ стоит перлов Гитлера о крови в языке.
Учитель. Это даже мило, но вы путаник.
Ученик. Так вот, он тоже должен найти свои границы – этот ничтожный тип, который (если Бисмарк – немецкий Ришелье) является Робеспьером и Бонапартом Германии в одном лице (в том, что касается национального единства). У него начисто отсутствуют естественные границы; он еще меньше, в сто раз меньше англичанин, чем мы. Человек совершенно не островной. (Если, опять же, вообще существует кто-то островной! Так же, как мы перепрыгнули из одного бассейна в другой, англичане перепрыгнули с одного острова на другой. Возьмите хотя бы Ирландию, не считая Джерси и острова Мэн, и Шетлендских островов). Где он по-вашему должен обрести свои границы? На Везере? На Висле? И что тогда? Он ищет со стороны крови и, поскольку кровь – это расплывчато, еще более расплывчато, чем естественные границы, он свободно может опираться на язык.
Учитель (
Ученик. Он находит в этом множество преимуществ, так как по-немецки говорят гораздо в более широких границах, чем сегодня может помочиться немецкий таможенник.
