— Ничего, я понимаю.
— Я не в себе.
— Может, покурить хотите?
— Да.
Шилкин дал ей сигарету.
— Я раньше курила, — сказала она. — Потом бросила.
— Он заставил?
— Нет. Это для ребёнка. Я планировала ребёнка родить.
Он не стал спрашивать, почему она не родила. Может, хахаль оказался бесплодным. Было бы здорово.
— Я заболела, по — женски, — сказала Людмила. — А вдруг он из — за этого ушёл? Хочет детей. Хотя он говорил, что это не главное. Как вы думаете?
— А сам он что сказал?
— Что мне без него будет лучше. Самая тупая в мире отмазка. А ваша что сказала?
— Наоборот. Что ей без меня будет лучше.
— Он очень хороший. Ей с ним будет хорошо.
Шилкин затянулся и налил себе вина.
— А она его сожрёт, — сказала Людмила. — Я это в переписке увидела. Эта стерва его сразу стала гнуть. Вас она гнула?
— Покажите мне их переписку.
— Не смогу. И хорошо. Это слишком жёстко.
— Почему не сможете?
— Потому что, когда он утром увидел оповещение, что в его профиль зашли, он сразу сменил пароль. И меня выкинуло. Тоже хорошо. А то бы я, наверное, неделю это читала не отрываясь и умерла с голоду.
— Я думаю, — сказал Шилкин, — надо как — то попробовать забыть о них и устроить личную жизнь. Мы довольно молоды ещё…
— На что это вы намекаете? — спросила Людмила.
— Да я не намекаю. Я не про то, что нам надо сойтись. Это глупо, конечно. Ну, не глупо, но странно, наверное.
— Погодите — погодите. А вы что, не хотите её вернуть?
— Кого? Риту?
— Да, Риту, Риту, Риту. Риту!
— А вы хотите вернуть вашего, что ли?
— Конечно, — сказала Людмила. — Безусловно. Знаю, будет сложно, но я всё для этого сделаю. И верну его. Завтра я собираюсь поехать к одной ведьме, она, говорят, возвращает мужей.
— Вы серьёзно?
— Я серьёзно, да. Она живёт за городом. Я с ней связалась вчера. Она меня позвала. Сказала, он в кровавых слезах приползёт. Нужна его фотография, волосы. У меня всё это есть.
— Ну, повезло, что он не лысый, — сказал Шилкин.
— И, кстати, держите кулаки, как только он бросит её, она к вам вернётся. Не говорите, что вам этого не надо. Думаете, я не заметила, что вы себе на руке вырезали?
— Это давно было, — сказал Шилкин.
Людмила, не вставая, кинула окурок в раковину.
— Вас это никогда не отпустит. Это хуже героина.
— Поживём — увидим, — сказал Шилкин.
Надо же было что — то сказать.
Они сидели до глубокой ночи, выпили обе бутылки вина. Людмила сильно опьянела. Шилкин подумал, что пора домой.
— Откроете мне дверь? Я там с замками не смог разобраться.
— Да — да, — сказала Людмила. — Могли бы и остаться. Но не хотите — как хотите. Вообще правильно. Я замужняя женщина и не должна ночевать с посторонними мужчинами.
— Доброй ночи, — сказал Шилкин. — Берегите себя.
Он вышел на улицу, закурил и посмотрел на небо. Мерцали далёкие звёзды. Голова вдруг закружилась, и космос полетел ему навстречу. Шилкин покачнулся, но устоял.
Людмила уснула поперёк кровати и захрапела. Ей снился бывший муж. Маленький, как гном, в костюме обезьянки он ловко танцевал посреди гостиной, а она неудержимо смеялась, глядя, как подпрыгивает его облезлый плюшевый хвост.
Полина хорошо помнила, как умер её отец. Это случилось в последний день весны пятнадцать лет назад. Она возвращалась из школы, сдав учебники за пятый класс. Погода выдалась паршивая, моросил тёплый дождик, и вдалеке слышались раскаты грома. Полина вышла на мост через широкую реку, делившую город на две части, и увидела очень толстую, всклокоченную женщину в самодельном сарафане. Та бежала навстречу, размахивая крупными, как у борца, руками.
— Полька! — закричала женщина издалека. — Быстрей, быстрей! Началось! Бежим, надо успеть попрощаться…
Это была тётя Люся, старшая сестра матери. Она схватила Полину за руку и потащила за собой. В груди у тёти Люси клокотало и хлюпало. Через тридцать шагов она остановилась, согнулась и уперлась руками в колени.
— Ой, не могу, Полька, — сказала она.
Вся красная и мокрая. От её головы шёл пар.
— Беги, Полька, беги скорее, надо успеть попрощаться.
Полина побежала, хотя ей было страшно и не хотелось никуда бежать, а тётя Люся кричала в спину:
— Беги, Полечка, торопись, я тоже сейчас догоню…
Отец лежал в комнате на кровати, рядом стояли его родители, брат, мать Полины, двое друзей, ещё какие — то люди. Умирал он тяжело и беспокойно. Пытался встать, бормотал что — то бессвязное. Полина стояла у двери и смотрела. Отец заболел в начале зимы. Перед Новым годом его положили в больницу. В конце апреля привезли домой и в квартиру завели под руки. Он ничего не говорил, только часто дышал, как пёс на жаре. Его уложили на кровать. И с тех пор он ни разу не встал. Но за несколько минут до смерти стал куда — то рваться. Его держали, пока не затих. По — слоновьи топоча, прибежала тётя Люся, повалилась на четвереньки посреди комнаты и завыла.
— Ещё нет, — сказал кто — то.
А спустя короткое время:
— Всё.
Этого Полина не видела. Только слышала. Она закрыла глаза. Тётя Люся выла, но, кажется, больше от усталости, чем от горя. Плакали бабушка и дедушка. Кто — то вздыхал, будто ему не хватало воздуха. Раздался голос матери:
— Полина, подойди.
