Миссис Клири вновь вышла из офиса своего босса, на этот раз для того, чтобы позвать вторым свидетелем мисс Бриндо, секретаршу мистера Уэнна. Мисс Бриндо, в венах которой текло достаточно индейской крови, чтобы претендовать на подушный надел на землях чероки, явилась перед нами в узких джинсах и красных лакированных туфлях на высоком каблуке, щелкая жвачкой. Ее замысловатая прическа, покорная непреклонной воле расчески и лака, торчала на макушке вертикально вверх, и что-то подсказывало мне, что ее реальная жизнь слишком скучна и никак не соответствует ее потенциалу. Я пожалела, что ей так и не придется узнать, свидетелем чего она стала нынешним утром.
В каком-то смысле это касалось всех присутствовавших. Совсем неплохо было бы, если бы лет через двадцать, когда никакие последствия уже никому бы не угрожали, все узнали, что происходило тогда в офисе мистера Армистеда. Думаю, волосы встали бы вертикально вверх и у самого владельца офиса, и у его секретарши, когда они поняли бы, какие удивительные вещи можно узаконить в скромном маленьком офисе в штате Оклахома.
Мы все пожали друг другу руки, я обговорила с мистером Армистедом все остальные необходимые для удочерения документы, и мы покинули его офис – странная компания, связанная не то дружескими, не то семейными узами. Я видела по плечам и спине Эстевана, как напряжение отпускает его. Он по-прежнему держал Эсперансу за руку, а ее лицо, омытое слезами, выглядело уже не так, как раньше – оно казалось словно обновленным.
На них обоих были чистые рабочие блузы светло-голубого цвета с выцветшими локтями. Эсперанса надела потертую джинсовую юбку и стоптанные башмаки. Я специально попросила их для этого случая не надевать свою лучшую одежду – ту, которую мы использовали, чтобы обманывать полицейских и миграционную службу. Нужно было убедить нотариуса, что со мной Черепашке будет лучше. Когда Эстеван и Эсперанса вышли утром из своей комнаты, одетые как беженцы, мне хотелось закричать: «Нет! Я неправа. Не жертвуйте своим достоинством ради меня!» Но они так сильно хотели мне помочь, что были готовы пойти на это.
Мне приходило в голову, что Черепашка в самом деле узнала кладбище, где была похоронена ее мать и, если так, не нужно ли туда вернуться и поискать ее могилу. Но вскоре я убедилась, что это не так. По пути к Потаватомийской пресвитерианской церкви Святого Михаила и Всех Ангелов, где должны были найти приют Стивен и Хоуп Дважды-Два, мы проехали четыре кладбища, и на каждое из них Черепашка реагировала криком «Мама!»
Со временем она начнет просто тихонько говорить «Пока…» и махать проносящимся мимо надгробиям ручкой.
Чтобы отыскать церковь, нам пришлось изрядно попетлять. Мэтти направила нас по старому адресу, но место богослужения, а также пастор и, предположительно, беженцы, которые нашли там приют, переехали в новые здания, которые находились в нескольких милях дальше по дороге. Я начинала убеждаться в том, что в душе оклахомцы – такие же бродяги, как те, что спят на позеленевших от травы матрасах у нас в Рузвельт-парке.
И тем не менее мы нашли церковь – веселенькое, свежепокрашенное, обшитое белой вагонкой здание с лиловой дверью и лиловыми же водостоками. Когда Мэтти говорила о подпольной сети, которая, спасая беженцев, передает их из одной своей ячейки в другую, я всегда представляла себе глухую ночь и завесу тайны. А уж никак не старый белый «линкольн» с разлитой на сиденье газировкой или вот такую беленькую церковь с сиреневой отделкой.
