– А вот по тебе не скажешь, – покачала головой она. – Был тощий, как оглобля, а теперь настоящий барин.
– Положение обязывает, – просто объяснил он.
– Люся, давай мне письмо, – попросила я и, убирая его в сумку, спросила: – Ты его в одном экземпляре написала?
Но ответить она не успела, потому что встряла вездесущая Маша:
– Я заставила две ксерокопии сделать. Если Ольга Николаевна письмо порвет, то они в запасе будут.
– Давай обе мне, – попросила я и убрала их тоже, а потом предложила: – Дамы и господа! Занимайте места и поехали уже, наконец.
Впереди села, само собой, Надежда, как самая крупная из пассажиров, а девушки и Люсин отец сзади, и мы поехали.
То ли в клинике внизу дежурили медсестры, не получившие распоряжения хватать и не пускать, то ли при виде решительно настроенных Надежды и Марии, чье лицо еще носило некоторые признаки рукоприкладства, они решили не рисковать, но в терапию нам с боем прорываться не пришлось. Оставив остальных в коридоре, мы с Надеждой вошли в палату – Дмитрий был, естественно, там. Он грозно поднялся нам навстречу, чтобы выпроводить обратно, но я остановила его:
– Мы по делу!
Он смирился и снова сел на стул, но глаз с нас не спускал. Несмотря на его присутствие, я чувствовала себя свободно, а вот Надежда выглядела справедливо побитой старой собакой.
– Клава, ну ты как? – виновато спросила она, но та приняла неприступный вид и не ответила. – Что ж ты мне сразу-то не сказала? Да я же, как Таню послушала, так потом всю ночь не спала! До утра вертелась и все думала, как же я тебя подвела!
Кто бы знал, чего мне стоило не расхохотаться – она не спала! А кто же тогда храпел? Холодильник? Но мне было не до их выяснения отношений. Я подошла к Большаковой, придвинула к ее кровати стул и села. Она внимательно и настороженно смотрела на меня, не понимая, что происходит.
– Ольга Николаевна, – тихонько начала я. – Мы вчера долго разговаривали с Люсей, и она поняла, как глубоко заблуждалась насчет вашего истинного к ней отношения – она же всегда считала, что вы ее не любите. Я объяснила Люсе, что все ваши поступки были продиктованы единственно заботой о ней и желанием вырастить ее сильным и независимым человеком, который ни при каких условиях не пропадет. В последнее время на ее долю выпало много горя, она многое пережила, но и многое поняла. Ей очень хотелось поговорить с вами и объясниться, но ее к вам не пустили, а на ее звонки вы с Ладой не отвечали. Она написала письмо и попросила меня его вам передать. Пожалуйста, прочитайте его, не рвите! Впрочем, можете порвать, если хотите, но предупреждаю, что у меня есть ксерокопия, и тогда я сама прочитаю его вам вслух.
Едва я начала говорить, как Большакова отвернулась, так она и дослушала меня. Я ждала ее ответа, а она молчала. Наконец я не выдержала и спросила:
– Ольга Николаевна! Неужели вы не хотите узнать, что она вам написала? Даже подсудимому дают последнее слово, а она ваша дочь.
– У меня больше нет дочери! – повернувшись ко мне, отрезала она.
– Как скажете. Тогда она уедет из России и никогда больше сюда не вернется. Вас это не пугает? – Ответа я не получила и сказала: – Ну раз так, то и письмо ничего не исправит.
Я достала из сумки письмо и одну ксерокопию и стала их рвать. Большакова с ужасом смотрела на то, что я делаю, а я старалась, как могла, и разорвала все на мелкие кусочки.
– Где у вас тут туалет? Пойду брошу в унитаз и смою, чтобы и следа от этого письма не осталось.
– Что вы наделали? – наконец, воскликнула Ольга Николаевна.
– А вы думали, я шучу? – удивилась я. – Напрасно! Лада может подтвердить вам, что я человек очень серьезный.
– Дайте сюда! – с какой-то даже истеричностью в голосе потребовала Ольга. – Я попытаюсь склеить.
– Не трудитесь. Есть еще одна ксерокопия, но она последняя, – предупредила я и достала ее из сумки.
Большакова прямо-таки выхватила ее у меня из рук и стала читать. Постепенно ее лицо смягчилось, глаза повлажнели, а губы задрожали. Она дочитала до конца, потом перечитала письмо еще раз и только после этого бережно сложила и убрала в ящик тумбочки.
– Ну что, Ольга Николаевна? У вас есть дочь? – Она мне мелко покивала. – Будете с ней разговаривать?
– Да, пусть позвонит. – Она со всхлипом вздохнула.
– А лично увидеть не хотите? А то она здесь, – предложила я.
– Так зовите ее скорее, – почти крикнула она.
– Только она не одна, – предупредила я и, увидев, как она насторожилась, успокоила ее. – Не волнуйтесь, это будет очень приятный сюрприз.
Я подошла к двери, открыла ее и поманила Люсю и ее отца. Едва переступив порог, девушка бросилась к Большаковой с криком:
– Мама! Мамочка! Прости меня! Я была такой дурой! Я так тебя люблю! Я тебя очень-очень люблю!
Когда первый взрыв страстей у Ольги Николаевны и Люси прошел, Большакова наконец обратила внимание на стоявшего возле кровати Михаила Михайловича, и тот с укоризной произнес:
– Оля, почему ты мне не сказала, что у нас есть дочь? Я бы забрал вас с собой в Израиль.
– Ну, во-первых, я тогда была замужем…
– Ой, вей! – поморщился он. – А то я не знаю, как ты была с ним счастлива!
