– Кто эта женщина? – испуганно спросил он у Йегера. – Вы ничего не говорили о женщине. Кто эта женщина?
– Заткнись, Вилли, – проворчал Макс, легонько подталкивая его в гостиную.
Марш сказал:
– Не обращай на нее внимания, Вилли. Посмотри сюда.
Он включил лампу, направив ее вверх.
Вилли Штифель с первого взгляда определил конструкцию сейфа.
– Английский, – констатировал он. – Стенки полтора сантиметра, высокопрочная сталь. Тонкий механизм. Набор из восьми цифр. Если повезет, из шести. – Он обратился к Маршу. – Умоляю вас, герр штурмбаннфюрер. В следующий раз меня ждет гильотина.
– И на этот раз тебя ждет гильотина, – ответил Йегер, – если ты не займешься делом.
– Пятнадцать минут, герр штурмбаннфюрер. И потом меня здесь нет. Хорошо?
Марш кивнул.
– Хорошо.
Штифель в последний раз нервно взглянул на женщину. Потом снял шляпу и куртку, открыл саквояж, вынул оттуда пару тонких резиновых перчаток и стетоскоп.
Марш подвел Йегера к окну и спросил шепотом:
– Долго пришлось уламывать?
– А как ты думаешь? В конце концов пришлось ему напомнить, что на нем все еще сорок вторая статья. И до него дошло.
Статья сорок вторая имперского уголовного кодекса гласила: все «закоренелые преступники и нарушители морали» могут быть арестованы по подозрению, что они могут совершить преступление. Национал-социализм учил, что преступность в человеке в крови – нечто врожденное, подобно белокурым волосам или таланту к музыке. Таким образом, приговор определялся характером преступника, а не самим преступлением. Грабителя, укравшего после драки несколько марок, могли приговорить к смерти на том основании, что он «проявил склонность к преступлению, настолько укоренившуюся, что это исключает для него возможность стать полезным членом общества». А на следующий день в том же суде добропорядочного члена партии, застрелившего жену за обидное замечание, могли лишь призвать к соблюдению общественного порядка.
Штифелю совсем не светил еще один арест. Совсем недавно он отбыл девять лет в Шпандау за ограбление банка. У него не было другого выбора, кроме как сотрудничать с полицией, к чему бы его ни обязывали – быть осведомителем, агентом-провокатором или взломщиком сейфов. Теперь он держал часовую мастерскую в Веддинге и божился, что со старым завязал. Глядя на него сейчас, трудно было этому поверить. Он приложил стетоскоп к дверце сейфа и стал поворачивать диск, цифру за цифрой. Закрыв глаза, он слушал щелчки тумблеров замка, попадающих в свои гнезда.
– Давай, Вилли, – потирая руки, подбадривал Марш. От напряженного ожидания у него затекли пальцы.
– Черт возьми, – прошептал Йегер, – надеюсь, ты понимаешь, что делаешь.
– Объясню потом.
– Нет уж, спасибо. Я сказал, что ничего не хочу знать.
Штифель выпрямился и глубоко вздохнул.
– Единица, – заявил он. Единица была первой цифрой комбинации.
Как и Штифель, Йегер то и дело бросал взгляд на женщину. Она, сложив руки на груди, скромно сидела на одном из позолоченных стульев.
Иностранка, черт побери!
– Шесть.
Так и продолжалось, по одной цифре каждые несколько минут, пока в 23:35 Штифель не спросил Марша:
– Когда родился владелец?
– Это к чему?
– Можно сэкономить время. Думаю, что он заложил в шифр дату своего рождения. Пока что у меня один-шесть-один-один-один-девять. Шестнадцатое число одиннадцатого месяца тысяча девятьсот…
Марш просмотрел свои выписки из «Кто есть кто?»:
– Тысяча девятьсот второй.
– Ноль-два. – Штифель попробовал комбинацию и улыбнулся. – Чаще всего это день рождения владельца, – объяснил он, – или день рождения фюрера, или День национального пробуждения. – Он открыл дверцу.
Сейф был небольшой. В нем не было денег или драгоценностей, одни бумаги – в большинстве своем старые бумаги. Марш вывалил их на стол и начал сортировать.
– А теперь я бы хотел уйти, герр штурмбаннфюрер.
Марш оставил его слова без внимания. Красной ленточкой были перевязаны документы на право собственности в Висбадене – судя по всему, фамильное имение. Были акции. «Хеш», «Сименс», «Тиссен» – обычные компании, но вложенные суммы были астрономическими. Страховые полисы. Одна человеческая черточка – фотография Марии Дымарской пятидесятых годов в соблазнительной позе.
Неожиданно вскрикнул стоявший у окна Йегер:
– Вот они. Дождался, долбаный дурак!
Площадь быстро огибал серый, ничем не выделяющийся автомобиль «БМВ». За ним следовал армейский грузовик. Машины, развернувшись, остановились, перегородив улицу. Из легковой машины выскочил человек в кожаном, с поясом, пальто. Откинулся задний борт грузовика, и из него стали выпрыгивать вооруженные автоматами эсэсовцы.
– Шевелитесь! – вопил Йегер, толкая Шарли и Штифеля к двери.
Трясущимися пальцами Марш продолжал перебирать оставшиеся бумаги. Голубой конверт, неподписанный. В нем что-то тяжелое. Конверт не заклеен. На конверте оттиск: «Цаугг и Си, банкиры». Он сунул его в карман.
Раздался длинный, нетерпеливый звонок. Звонили снизу.
– Они, должно быть, знают, что мы здесь!
– Что теперь будет? – прошептал Йегер.
Штифель побледнел. Американка не двигалась. Казалось, она не понимала, что происходит.
