Рядом с ней на бачке унитаза стоял новейший американский портативный магнитофон. От него тянулся провод, на конце которого вместо микрофона находилась небольшая присоска.
– Слушай, – сказала она, – ты поймешь. – Она потянулась к магнитофону и нажала клавишу. Завертелись катушки.
«Фрейлейн Мэгуайр?»
«Да».
«Та же процедура, что и раньше, фрейлейн, если не возражаете».
Щелчок, за ним гудок.
Она, нажав другую клавишу, остановила магнитофон.
– Это был первый звонок. Он сказал, что позвонит. Я его ждала, – объявила она с победным видом. – Это Мартин Лютер.
Безумие, полное безумие. Как в комнате ужасов в Тиргартене. Не успеешь поставить ногу на твердую опору, как доски начинают проваливаться под тобой. Поворачиваешь за угол – на тебя бросается сумасшедший. Отступаешь назад и обнаруживаешь, что видел самого себя в кривом зеркале.
Лютер.
– Когда это было? – спросил Марш.
– Без четверти двенадцать.
Без четверти двенадцать, то есть через сорок минут после обнаружения трупа на железнодорожных путях. Он вспомнил о ликовании, написанном на лице Глобуса, и улыбнулся.
– Что тут смешного? – спросил Найтингейл.
– Ничего. Потом расскажу. Что было дальше?
– Точь-в-точь как в первый раз. Я пошла в телефонную будку, и через пять минут он позвонил.
Марш потер рукою лоб:
– Только не говори, что таскала с собой через всю улицу эту машину.
– Черт побери, мне были нужны доказательства. – Она сердито блеснула глазами. – Я знала, что делаю. Смотри. – И, поднявшись на ноги, стала показывать. – Дека висит через плечо на ремне. Вся она легко помещается под пальто. Провод проходит по рукаву. Прикладываю присоску к трубке – вот так. Легко. Было темно, и никто ничего не видел.
Найтингейл как профессиональный дипломат спокойно заметил:
– Стоит ли говорить о том, как ты записала пленку, Шарли, и следовало ли это делать. – И обернулся к Маршу. – Не лучше ли просто дать ей возможность прокрутить ее?
Шарли нажала клавишу. Раздался беспорядочный шум, усиленный аппаратом, – это она прикрепляла микрофон к телефону, – а потом:
«У нас мало времени. Я друг Штукарта».
Голос пожилого человека, но довольно твердый. В нем слышались насмешливые, певучие нотки, характерные для уроженца Берлина. Именно такой голос ожидал услышать Марш. Потом голос Шарли, ее хороший немецкий язык:
«Скажите, что вам нужно».
«Штукарта нет в живых».
«Знаю. Его нашла я».
Долгое молчание. На пленке Марш мог расслышать, как вдали раздавалось вокзальное объявление. Лютер, должно быть, воспользовался суматохой, вызванной найденным трупом, и позвонил с платформы Готенландского вокзала.
Шарли прошептала:
– Он стоял так тихо, что мне показалось, я его спугнула.
Марш покачал головой:
– Я тебе говорил. Ты его единственная надежда.
Разговор на пленке возобновился:
«Вы меня знаете?»
«Да».
Устало:
«Вы спрашиваете, что мне нужно. Как вы думаете что? Убежище в вашей стране».
«Скажите, где вы находитесь».
«Я могу заплатить».
«Это не…»
«Я располагаю информацией. Надежными сведениями».
«Скажите, где вы находитесь. Я приеду за вами. Мы поедем в посольство».
«Слишком рано. Еще не время».
«Когда же?»
«Завтра утром. Слушайте меня. В девять часов. Большой зал. Центральная лестница. Все поняли?»
«Все».
«Возьмите с собой кого-нибудь из посольства. Но вы сами тоже должны быть там».
«Как я вас узнаю?»
Смех.
«Нет, это я вас узнаю. Покажусь, когда буду уверен, что все в порядке».
Пауза.
«Штукарт говорил, что вы молоды и прелестны».
Пауза.
«В этом весь Штукарт. Наденьте что-нибудь броское».
«На мне плащ. Ярко-голубой».
«Прелестная девушка в голубом. Это хорошо. До завтра, фрейлейн».
Щелчок.
Гудок.
Шум отключаемого магнитофона.
– Прокрути снова, – попросил Марш.
Она перемотала пленку, остановила и нажала клавишу «пуск». Ксавьер смотрел в сторону, следил за воронкой вытекающей из ванны ржавой воды, а голос Лютера сливался с пронзительным звуком солирующего кларнета. «Прелестная девушка в голубом…» Закончив слушать второй раз, Шарли выключила магнитофон.
– Когда он дал отбой, я вернулась сюда и, оставив магнитофон, побежала в телефонную будку, пытаясь дозвониться до тебя. Тебя не было на месте. Тогда я позвонила Генри. Что еще мне оставалось делать? Он же говорит, что ему нужен кто-нибудь из посольства.
– Вытащила меня из постели, – сказал Найтингейл, зевая и потягиваясь, обнажив при этом бледную, лишенную растительности ногу. – Чего я не пойму, так это того, почему он не дал Шарли заехать за ним и привезти в посольство сегодня.
– Вы слышали, что он сказал, – ответил Марш. – Сегодня слишком рано. Он не решается показаться на свет. Ему нужно ждать до утра. К тому времени гестапо, по всей вероятности, отменит поиски.
– Не понимаю, – нахмурилась Шарли.
– Ты не дозвонилась до меня два часа назад, потому что в это время я ехал на сортировочную станцию Готенландского вокзала, где гестаповцы поздравляли себя и прыгали от радости, что наконец-то обнаружили тело Лютера.
– Не может быть!
