Ответ стал очевиден сразу, как только они въехали в туннель B. Люди жили под землёй, вдоль стен поперечных проходов, на ярусах шатких деревянных нар, составленных в четыре этажа, как клетки для кроликов. Половинки бочек с досками, положенными поперёк краёв, служили туалетами. В некоторых "клетках" лежали истощённые мужчины; один, с широко раскрытыми глазами, был явно мёртв. Запах стоял ужасный. А шум! Гул бетономешалок, звон кирок, приглушённые взрывы при проходке новых штреков, рёв генераторов, грохот вагонеток, лай сторожевых собак, крики эсэсовских надсмотрщиков. И всё это — в жёлтом призрачном свете ламп: движущаяся масса полосатых роб, безликая, если только не попытаться вглядеться в какого-нибудь измождённого, спешащего узника — все торопились, никто не шёл обычным шагом. И среди всего этого — безупречный, гладкий Каммлер, в окружении офицеров в чёрных фуражках, идущий по новенькому туннелю A, показывая то одно, то другое достижение. За полтора месяца, надо признать, он совершил тёмное чудо. Уже вырисовывались очертания гигантского конвейера: краны, цеха, участки сборки, стенды для испытаний, ремонтные мастерские. Он провёл инженеров через весь горный массив и вывел их на другой стороне — в ясный осенний полдень.
— Ну, господа, что скажете?
Граф закурил.
Артур Рудольф — единственный из них, кто был нацистом с самого начала, ещё до прихода Гитлера к власти, — сказал без колебаний:
— Фантастика.
Клаус Ридель — либеральный утопист, давно научившийся держать свои политические взгляды при себе — уставился в землю и пробормотал что-то о том, что это "впечатляет".
Фон Браун сказал:
— Я бы не поверил, если бы сам не увидел.
— Доктор Граф? — Каммлер посмотрел на него с ожиданием.
— У меня нет слов.
— Приму это за комплимент! А теперь поедем в мой кабинет в Нордхаузене, выпьем чего-нибудь и обсудим производственные планы подробнее.
Когда они пошли к ожидавшим машинам, Граф подошёл к фон Брауну.
— Мне надо вернуться в Пенемюнде. Там я нужнее.
— Нет. Мы прошли слишком большой путь, чтобы отступать. Никто уже не вернётся назад.
Он пошёл вперёд. Граф остановился, оглянулся на устье туннеля, потом — на небо. Он ощущал себя, как одна из тех ракет — человеческой машиной, запущенной по заданной траектории, мчащейся к заранее определённой цели и отозвать которую уже невозможно. Он докурил, бросил окурок и пошёл вперёд, догоняя остальных.
Ночь была ясной. Дорога — пустой. Низко над тёмной полосой леса, далеко над Северным морем, яркий серп луны освещал путь. Теперь, выбравшись из Схевенингена, Граф нажал на газ. Луна, казалось, двигалась вместе с ним. «
Он въехал на окраину Вассенара и сбросил скорость, высматривая поворот. Увидев, притормозил и свернул налево. Его сразу остановил шлагбаум. Из будки вышли эсэсовцы.
Он предъявил удостоверение и пропуск:
— Мне нужно проехать к стартовой площадке.
— Проезд запрещён.
— Это чрезвычайная ситуация.
Один из эсэсовцев рассмеялся:
— Конечно! Если вы пытаетесь попасть в бордель — забудьте.
Другой, с большей симпатией, сказал:
— Оставьте это, доктор. Вы ничем не поможете.
Откуда-то из леса донеслась длинная очередь из пулемёта — секунд пятнадцать-двадцать. Эсэсовцы обернулись. Полминуты — тишина. Потом — ещё одна, короче, и затем — полдюжины одиночных выстрелов.
Граф опустил лоб на обод руля. Охранники вернулись в будку. Он так и сидел, чувствуя, как дрожь холостого хода передаётся в голову, а потом с усталостью включил заднюю передачу и повернул обратно.
Кэй проснулась, выключила будильник, перевернулась и взглянула на другую сторону кровати. Было слишком темно, чтобы разглядеть, остался ли он. Она протянула руку под одеяло, ощупала матрас. Холодный. Значит, он ушёл уже какое-то время назад. Она не помнила, как он уходил.
Обнажённая, она выбралась из-под одеяла и, нащупывая стену, добралась до выключателя. В комнате царил беспорядок, говорящий сам за себя. Её туфли, пальто и пиджак лежали кучей у двери; рубашка и юбка валялись у изножья кровати; бельё и чулки были разбросаны по покрывалу вместе с галстуком, который он долго пытался развязать — последняя вещь, что осталась на ней. Кэй обошла комнату, собирая всё по частям. В ванной она сполоснула лицо и шею ледяной водой и посмотрела на себя в зеркало.
Он был нежным, страстным, взволнованным. Один раз, когда она издала звук, он прикрыл ей рот рукой и замер, прислушиваясь к потолку. Над головой скрипнули половицы. Её разобрал смешок.
— Бедный Арно, — прошептала она. — Тебе нельзя водить девушек в дом?
— Мои родители очень старомодные, — шепнул он в ответ. — Очень религиозные. Они были бы в ужасе.
Она улыбнулась, расчёсывая волосы. Чем более нервничал он, тем смелее становилась она. Это была игра. Игра, от которой кружилась голова.