— Неужто решил поговорить с ними? — усмехнулся Степан Данилович Старшинов.
Но казак увидел мою решительность и отсутствие и намека на шутку. Да, я всерьез думал над тем, чтобы пойти и поговорить с башкирами. Нужно узнать, почему они начинают бунтовать, на какие уступки центральной власти пойдут. Я, как посмотрю, если этого не сделаю, то будет разговаривать только оружие.
От автора:
Законченная серия. Попаданец в лихие 90-е становится участником «боев без правил», но спортивной карьере мешает криминал. СКИДКА на всю серию: https://author.today/work/289565
'Безумству храбрых поем мы песню,
Безумство храбрых — вот мудрость жизни'. Максим Горький
Сакмарская крепость
27 августа 1734 года
Сегодня впервые повеяло концом лета. Это когда не только чуть похолодало. И слух, и зрение, и все чувства сообщают, что природа увядает, неприятно пахнет упадком и славным, но прошлым, предвещая морозное будущее.
Каждая пора года для меня имеет собственный аромат. И осень несёт из этих ароматов самый неприятный. Будто бы все хорошее прошло, лето угасает, а впереди — одни морозы. Вот почему зимой много праздников: без веселья не перенести нам смерть природы.
Для меня это именно так. Но я знаю, что есть люди-оптимисты, которые любят зиму, даже ждут ее с нетерпением. Наверное, в прошлой моей жизни таковых было куда как больше, чем сейчас. Ибо зима… Это страшно, если нет центрального отопления, если коммунальщики не чистят дороги, если нет магазинов в шаговой доступности и автомобилей с печками.
А ещё курьеров с термосумками и на скутерах, чтоб их так.
Так что зимой в этом времени не только умирает природа — почти все замирает, в том числе и политика, чтобы с самого начала весны выстрелить новыми явлениями, вызовами, решениями, которые назрели во время долгих вечеров в замкнутом пространстве в своих домах. И думаю, что те явления, коими выстрелит по весне башкирская земля, не понравятся многим.
Уже сейчас понятно, какой взрыв готовится. Какой очередной вызов для России, а еще и консервация проектов. Ведь только через более чем сто лет Российская империя продолжила бы свое движение в Азию, при этом потеряв возможности, что есть сегодня.
В силах ли я что-то изменить? Ну так, а для чего я здесь? Девичьи чресла мять? Хотя, не спорю, это любопытное занятие мне тоже оказывается весьма приятным.
— Это сущее безумие! — сказал прапорщик Саватеев и в отрицании покачал головой.
Я же в тот момент обратил свой взор на Подобайлова. Теперь была его очередь высказаться по поводу моего решения.
— Как вы сказали, господин капитан: смелость города берёт. Я всегда за смелость — против трусости. Но нынче… сие же словно к зверю лютому в нору залезть, — последовал ответ и от поручика Подобайлова.
Я кивнул ему, принимая его точку зрения, и теперь уже посмотрел в сторону Данилова.
— А я так думаю, что идти нужно. Если есть такая возможность, что можно исправить и предупредить войну, то это нужно, необходимо делать! Но я с вами, господин капитан, — решительно сказал Антон Иванович Данилов, привлекая на себя всеобщее внимание.
На самом деле я знал, что почти все офицеры моей роты договорились и пробовали меня отвадить от такого мероприятия, как посещение старейшин башкир. Наверное, с Даниловым они не успели стакнуться. Да и я постоянно держу его при себе. Так до сих пор не решил, что с этим офицером делать. Вот и влияю на него мнение, пробую перевоспитать и решить, где пригодится Антон Иванович дальше. А если не оставит свою затею, то… Придется принимать жесткие решения.
Ведь затея эта была мало того, что опасна и лиха, так ещё контрпродуктивна. А уж упрямства и лихости ему было не занимать — на троих хватит.
Дело в том, что Данилов вознамерился убить Эрнста Иоганна Бирона. Вот для чего он и пробрался в гвардию, чтобы быть ближе к графу.
Именно Бирона Данилов считает самой уязвимой точкой, по которой можно ударить, чтобы отомстить за все те неурядицы, которые зацепили Антона Ивановича Данилова, когда он поддерживал Долгоруковых и был, по сути, одним из перспективных выдвиженцев Ивана Долгорукова. Уже долгое время он нёс эту тайну, этот замысел.
И вот теперь, следуя слову, данному после нашей с ним дуэли, Данилов мне всё, как на духу, рассказал. Признался и в том, что сомневается, ведь дело это каторгой пахнет или виселицей, а он не хочет подставлять своих друзей, к коим, вроде как, и меня причисляет.
Но, мало ли…
И что характерно: и Саватеев, и Смолин догадываются, что Данилов просто так не мог пойти в гвардию, но молчат, предпочитая не выдавать боевого товарища. Теперь о его преступном замысле знаю и я.
Но сейчас мы далеко от Петербурга, от Бирона и других людей, которых можно вот так огульно обвинить в своих же неурядицах. И Данилов может сослужить важную службу. А там дальше я уже посмотрю, кто это так хитро подставляет этого офицера под удар, давя ему на больное.
Ведь не сам, не сам Данилов такое придумал.
