Быстро понимаю, что происходит. Оставляю в пьяном недоумении от выпитой «анастезии» своего пациента, перемещаюсь к операционному столу Шульца.
Огромная проблема хирургии этого времени — это смерть от болевого шока. Можно немало влить хмельного вина в больного, может, слегка боль и приглушится. Но уж точно не намного. И в ходе болезненных операций человек умирает от остановки сердца.
Хватаю за запястье пациента немецкого медика — пульс не прощупываю. Уж что-что, а науку реанимации человека в полевых условиях без аппаратуры я запомнил хорошо. За свою прошлую жизнь я не только был прилежным теоретиком этой жизнеспасающей науки, четырежды занимался реанимацией. Трижды — успешно.
— Давай же, немчура клятая! Дыши в него! — кричал я на Шульца.
И не только кричал, а умудрился даже, не прекращая делать массаж сердца, ногой медику дать под задницу.
— Соберись! — продолжал я попытки вывести из ступора Ганса.
Он отличный доктор, перспективный. Науку улавливает быстро. Но то ли по молодости, то ли по каким-то иным причинам, иногда Шульц в стрессовых ситуациях теряется и чуть ли не начинает паниковать.
— Один, два, три, четыре, пять… тридцать! Вдох! Ещё один! — кричал я, и Шульц наконец начал реанимационные действия.
Проверил пульс — есть! А секунд через десять раненый даже открыл глаза. Лучше бы он этого не делал, так как в бессознательном состоянии пациента операция прошла бы более спокойно. А его еще нужно зашивать.
Вернулся к своему больному.
— Спасибо! — на русском языке, единственным словом, но наполненном как бы не восхищением, поблагодарил молодой немецкий доктор.
Женить его нужно срочно, заземлить в империи. Так много сил и знаний я вкладываю в этого юнца, что не могу позволить ему уехать из России. Более того, недопустимо просто удаление Шульца от меня под чьё-нибудь другое крыло. Планы на доктора большие. Пусть пока накапливает опыт и на практике видит уже приобретенные знания. А там попробуем вместе и научные статьи написать.
— Продолжай операцию! А я с тебя позже возьму клятву на крови, на верность и сохранение тайны! — вроде бы произнёс я шутливые слова, да и хотел пошутить, но вышло как-то серьёзно и даже с угрозой.
Мы оперировали до сумерек. Восемь часов к ряду я простоял за операционным столом. С учётом ночного бдения, штурма Перекопа… да не буду я даже думать об усталости. А то словно бы жалуюсь постоянно. Чего жаловаться, если и крепость взята, и я подарил бойцам шанс жить дальше, извлек пули, где они застряли, хорошенько прочистил их каналы, подшив где можно было.
— Жить будет? — как только я вышел из большого шатра, где была развёрнута операционная, с вопросом навалился на меня Алкалин.
— Если Бог даст, жить будет непременно. Я всё сделал, чтобы Богу было проще принять решение подарить ли новую жизнь твоему брату! — сказал я, даже не подумав о том, что, может быть, такими словами в какой-то мере даже богохульствую или противоречу религиозным мировоззрениям старшины башкира.
Выбирать тон или подбирать нужные фразы и выражения в данный момент я даже не собирался.
Башкиры на операционный стол стали пребывать чуть позже, уже даже после того как мы с Шульцем провели по четыре операции. Я знал, что далеко не всех своих тяжело раненых башкиры отправили в лазарет. Не верили они в то, что хирургическим образом можно спасти человека, когда тому разворотило живот. Да и я, наверняка, не взялся бы за такую операцию.
— Чтобы знал ты, друг мой, отныне я тебя братом считать буду, — башкирский старшина приобнял меня, чуть согнувшись, словно заговорщик, отвёл чуть в сторону и что-то сказал на своём родном языке.
Алкалин осознал, что я ничего не понял, и нехотя, но позвал переводчика.
— Мои войны взяли турецкую казну. Я признаю тебя старшим, потому половина от всего того — твоё! — переводчик не менее торжественно и картинно говорил, чем сам Алкалин.
Театралы, мля!
Мне сложно было скрыть своего раздражения и даже негодования. Я понимал, что подобные эмоции бурлят во мне больше из-за усталости и, как следствие преодоления сильнейших стрессовых ситуаций. Так что только повздыхал.
— Ты чем-то недоволен, батыр Искандер? — старшина, не будь дураком, заметил противоречивые мои эмоции.
— Нет, я всем доволен и благодарен тебе, мой брат, — после этого признания улыбка башкирского старшины чуть было не разорвала ему рот. — Устал я. Не так легко лечить раненых, вырывать их из лап шайтана.
И переводчик, и старшина многозначительно покивали, даже с каким-то выражением сочувствия.
Моё недовольство, прежде всего, было вызвано тем, что я понял, откуда у башкир такие большие потери. Ведь только до операционного стола дошли три десятка степных воинов. А я-то знал, что большинство раненых, особенно тяжёлых, просто не додумались везти сюда на лечение.
