Как обычно, находчивость ее ответа обескуражила его, и, как обычно, он почувствовал прилив злобы. Но, помня о своей задаче, решил стерпеть.
– Если вы поняли, что вам необходимо трезво взглянуть на действительность, тогда нам больше не о чем спорить.
– А если не поняла? Что тогда?
– Значит, вы признаете, что чертовски упрямы?
– О, я готова признать что угодно. Давайте перейдем к существу вопроса.
– Прекрасно, мадам, – чтобы успокоиться, он глубоко вздохнул. – Я устал от вас, мне надоело ваше сопротивление, мне надоело ваше пребывание в этом доме. Вы вольны покинуть его, когда угодно. Можете отправляться к отцу, да хоть к самому дьяволу, не бойтесь, я не стану вас возвращать. Я проклинаю тот день, когда впервые увидел вас, и молю Бога, чтобы мне больше никогда не пришлось вас видеть, – эти последние слова он уже почти что кричал, но затем, обуздав себя, снова заговорил ровным голосом: – Вот и все, мадам.
Он торжественно поклонился и добавил:
– Имею честь откланяться, – и вышел вон.
Она в молчании выслушала эту последнюю тираду и даже не попрощалась. Она боялась, что это лишь какая-то очередная уловка. И тут же вспомнила о докторе Формене – хотя тот и не отвечал на ее письма, разве можно было усомниться, что переход к ненависти произошел не в результате действия магического порошка и магических заклинаний?
Она вскочила с постели, созвала служанок, раздала приказы и сразу же начала собираться.
И в субботу, когда граф Нортгемптон только приступил к обеду в скромной компании сэра Дэвида Вуда, слуга прервал их трапезу объявлением, что прибыла леди Эссекс.
Это время было трудным не только для леди Эссекс.
Умер Роберт Сесил. Он испустил последний вздох в Мальборо – незадолго перед этим он ездил на воды в Бат, куда в последней отчаянной попытке продлить дни выдающегося государственного мужа отправил его доктор Майерн.
У одних его кончина вызвала тревогу и беспокойство, у иных – породила кое-какие надежды, но двое наблюдали за агонией Сесила с особым вниманием. То были граф Нортгемптон и сэр Томас Овербери. Они оба были готовы подхватить дела, выпавшие из его охладелых рук.
И оба ждали благоприятного момента.
Но король молчал. На время хранителем государственных печатей стал Рочестер – теперь король считал его своим вторым "я". Рочестер вместе с самим королем вел дела государственного секретаря – первого лица страны. А непосредственно заботы легли на плечи двух толковых и достойных джентльменов – сэра Ральфа Винвуда и сэра Томаса Лейка. Впрочем, и Нортгемптон, и Овербери считали такое распределение обязанностей лишь временным.
Старый граф выжидал, но видел, что надежды, которые он лелеял всю жизнь, тают, и проклинал виновников их крушения – презренного выскочку Рочестера и его друга Овербери, последнего старый граф с полным основанием побаивался, ибо уже успел оценить его способности и хватку
В таком настроении и застала его племянница. Ее появление и новость, которую она выложила дядюшке, подбросило дровишек в уже угасавший костер его честолюбия: если Эссекс на самом деле хочет аннулировать брак, племянница станет свободной, может даже выйти замуж за Рочестера, и тогда появится шанс перетянуть всесильного фаворита на сторону Говардов. А если старый граф поведет себя как добрый гений влюбленных, то Рочестер в благодарность замолвит за него словечко перед королем…
Старик, нахмурившись, теребил седую бородку. Он всегда выделял племянницу среди всех своих родичей, а сейчас вообще разыграл любящего дядю: он трепал ее за щечку, гладил по голове, бормотал успокаивающие слова – и все же не преминул высказаться по поводу тех трудностей, которые встретятся на ее пути.
– Когда бы этот болван Эссекс пришел к такому решению до того, как утащить тебя в Чартли, все было бы просто. Но он несколько месяцев продержал тебя под своей крышей, и теперь трудно будет доказать, что вы оба не собирались исполнить брачный договор.
– Да ведь я и сейчас не жена ему!
– Может быть, может быть… Но то, что раньше было очевидно, основывается теперь только на вашем утверждении…
– Слуги из Чартли могут быть свидетелями…
– Да, да, но только до определенной степени. Слуги видят далеко не все. Например, они спят, как и все другие люди. Не пугайся, моя дорогая. Я что-нибудь придумаю. Я напишу Эссексу.
Он всячески демонстрировал свое искреннее желание помочь. Но когда она заявила, что хотела бы повидать лорда Рочестера, старый граф, который и сам теперь жаждал их встречи, начал возражать. Он даже как бы потемнел лицом от огорчения.
– Не вижу смысла возвращаться к прошедшей любви, – объявил он. Она воскликнула:
– Это не прошлая любовь! Я никогда никого не любила и не полюблю, кроме Робина. Я принадлежу ему. И принадлежала задолго до того, как мой супруг вернулся из странствий.
Дядюшка погрозил ей пальцем:
