Дебурне осторожно накрывает его колени одеялом и уходит за водой. Арман судорожно закутывается, утирает рукавом мокрое от пота лицо и жадно пьет поднесенную воду.
– Ничего, скоро уж петухи запоют… – попытка Дебурне утешить хозяина приводит к прямо противоположному результату.
– Трижды! Трижды запоют! – выронив глиняную чашку, по счастью, пустую, Арман заливается слезами, падая на подушку и глуша ею рыдания. Вой его столь жуток, сквозит в нем такое отчаяние, что Дебурне не выдерживает и начинает гладить хозяина по спине – сорочка и впрямь мокра насквозь.
Рыдания постепенно стихают, и камердинер, укутав епископа почти по самую маковку – просить сменить сорочку бесполезно – дожидается ровного сонного дыхания, тихонько читает молитву и тоже отправляется на боковую.
Утром Арман отдает рассыльному толстую пачку писем – всем знакомым он повторяет версию своего отъезда, озвученную брату. Отказавшись от завтрака, он пишет, пока Дебурне руководит погрузкой вещей.
Мюси, друг Армана по Наварре, живущий по соседству, увидев Дебурне с сундуками, великодушно предложил свою карету взамен наемной. Да еще и своего кучера! Арман так благодарен за этот великодушный поступок, что Мюси достаются все слезы и объятия, которыми только располагает одаряемый.
Поспешно загрузившись в превосходный экипаж, Арман жалуется на головную боль из-за беспокойной ночи. Но из ночного кошмара помнит лишь желтые глаза Эпернона.
Арман пытается писать, но после того как экипаж через ворота Отей минует пределы Парижа, трясет так, что в животе «кишка кишке колотит по башке», по выражению Дебурне. Чтение по той же причине затруднено, к тому Арман чувствует, как головная боль усиливается. Сознание неумолимо соскальзывает из реальности сегодняшнего дня – в воспоминания.
Пятнадцать лет назад, через эти же ворота, он въезжал в Париж – ребенком, полным надежд и страхов. А началось все тоже с подслушанного разговора в донжоне. Видно, судьба испытывает его, вновь и вновь заставляя узнавать чужие тайны.
Сотня лье от Парижа до Люсона показалась Арману крайне утомительной, но никогда еще он так не жаждал покинуть столицу. Хорошо хоть осень стояла сухая и дороги не успело вконец развезти.
Наконец, через две недели Дебурне возвестил, что в полдень они должны прибыть в Фонтене-ле-Конт – городок, в котором прихожане намеревались устроить торжественную встречу.
– Капитул соберется там же. Каноники, будь они неладны! – заметил Арман, с нетерпением выглядывая в окно кареты – ему поднадоели болота, редкие осинники и разбитая дорога с неровными рядами коровьих лепешек вдоль обочин. Хотелось увидеть город, выспаться не среди суеты постоялого двора, а в доме. Молиться в храме – тем более что церковь Богородицы в Фонтене-ле-Конт славилась на всю округу. Ее зазубренный шпиль уже виднелся над коричневыми черепичными крышами и редкими деревьями, почти голыми в преддверии зимы.
– Зададите им жару? – полюбопытствовал Дебурне, ерзая на сиденье и тоже впиваясь взглядом в колокольню. – На предмет присвоения пребенды за последние шесть лет?
– Не будем омрачать торжество и портить аппетит, – отмахнулся Арман.
Карета парижской работы, гладкие лошади, кучер в шляпе с пером – уже вызвали глубочайшее почтение у собравшихся перед ратушей жителей Фонтене-ле-Конт. О новом епископе ходили слухи, что он птица высокого полета. Крайняя молодость, досрочное вступление в сан, слухи о проповедях перед самим королем, – все это не могло не возбуждать в будущих прихожанах восторженного любопытства. Кроме того, епископа окружала таинственность – никто не знал причин, побудивших столь блистательное лицо покинуть столицу. Тем большую разнузданность приобретали версии.
Прибытие кареты встретили одобрительным гулом. Когда слуги распахнули дверь и показался сначала носок щегольского ботфорта, потом – узкое большеглазое лицо с лихо закрученными усами, а затем и вся длинная фигура епископа Люсонского в лиловом шелку – гул усилился. Лица осветились улыбками, особенно радостными – у женской половины паствы.
Мы не имеем ни малейшего сомнения, что энтузиазм этот относился исключительно к перспективам получать духовное утешение и ни в коей мере не основывался на более приземленных мотивах и мечтаниях.
Даже лица компактной группы в черном – протестантов, не только местных, но и прибывших из соседних городков и даже из Ла-Рошели, за десять лье, – изобразили некое подобие радости.
– Братья и сестры! – звучный голос епископа легко заполнил все пространство маленькой площади. Он мог бы говорить шепотом – люди замолчали и даже дышать старались потише. Арман чувствовал всем своим существом словно щекотку от сотен взоров. Он впервые обращался к людям не с места ментора в Сорбонне и не с кафедры священника в парижской церкви – а стоя в трех шагах, под открытым небом – и как никогда сильно ощущал, что внимание толпы имеет вполне реальное физическое воплощение.
