Когда она чего-нибудь или кого-нибудь желала, Мессалина не теряла времени в разговорах.
— Ты прекрасен, и я люблю тебя, Мнестер! — сказала она ему.
Она ожидала, что при этих словах охваченный радостью мим бросится к ее ногам.
Каково же было ее удивление, когда он остался холодным и неподвижным.
— Разве ты не слыхал моих слов, — продолжала она голосом, в котором слышался скорее гнев, чем любовь. — Глух ты и нем, что ли?
— Ни то ни другое, с позволения вашего величества, — сказал тихо Мнестер.
— Так почему же это молчание, когда я удостоила тебя такой чести?
— Я слыхал, что в императорских дворцах стены имеют уши, и то, что я ответил бы вашему величеству, может быть передано вашему августейшему супругу.
Мессалина улыбнулась.
— Ты благоразумен! — заметила она.
— Когда имеешь одну только шкуру, так поневоле дорожишь ею, — ответил он.
— Ну, так тебе нечего бояться за свою шкуру. С этой стороны дворца уши закрыты.
Мнестер поклонился.
— Это меня немного успокаивает.
— Так немного?!
— О! Чтоб ответить вашему величеству, как вы, по-видимому, желаете, что я вполне принадлежу вам и счастлив этим, мне мало быть уверенным, что ни один шпион не следит за мной.
— А! Тебе недостаточно?
— Ваше величество, позволите ли мне объяснить мою мысль, рассказав небольшую басню?
— Рассказывай.
— Однажды львица встретила на своей дороге зайца, миловидность которого ее пленила. «Следуй за мной в мою берлогу», — сказала она ему. «Охотно, — отвечал заяц, — вы так прекрасны, что удар когтей вашей изящной лапки мне показался бы лаской. Но на вашего супруга я не надеюсь, его движения слишком быстры, когда он дает удар, этот удар убивает. Прежде чем я последую за вами, благоволите увидать его и предупредить, что вы желаете взять меня для своей забавы и развлечений. Предупрежденный таким образом господин лев не будет иметь никакой причины удивляться моему присутствию и гневаться за симпатию, которой вы меня удостоите, я же не буду страшиться, что в один прекрасный день, будучи в дурном расположении духа, он бросит меня мертвым к вашим ногам под тем предлогом, что тогда как ваш господин и повелитель говорил вам о серьезных делах, вы были заняты презренной игрушкой».
Мессалина выслушала до конца басню Мнестера, и, когда замолчал он, проговорила:
— Ты не глуп, но уж слишком осторожен. Сотни других на твоем месте, чтобы насладиться ласками львицы, пренебрегали бы когтями льва. Но пусть будет по-твоему, трусишка! Мы сделаем так, чтобы прибавить тебе храбрости.
Мнестер оставил Мессалину, когда к ней явился Нарцисс. В двух словах она объяснила ему сущность приключения, и они оба посмеялись, что какой-то жалкий мим предлагает свои условия императрице, чтобы сделаться ее любовником. Случай действительно был очень странен. Но препятствия только раздражали желание Мессалины: она желала Мнестера, он ей был необходим.
— Вы будете иметь его, — весело сказал Нарцисс. — Я беру на себя поговорить со львом.
Он отправился к Клавдию и сказал ему:
— Императрица изволит гневаться.
— На что?
— Она предлагала Мнестеру, акробату, быть у нее в услужений и получила отказ.
— Ты шутишь?
— Нисколько. Он осмелился ответить, что предпочитает свободу чести принадлежать супруге императора.
— И она не приказала бичевать его до тех пор, пока куска кожи не осталось бы на его костях? Клянусь Юпитером, пусть приведут ко мне этого негодяя, и я сожгу его живого.
— Простите его, ваше величество. Императрица вовсе не желает так строго поступать с Мнестером. Этот шут слишком хорошо танцует, для того чтобы быть распятым или сожженным.
— Танцует-то он действительно недурно! Чего же желает императрица?
— Так как она не имеет столько власти, чтобы заставить себя послушаться, то она просит, чтобы вы сами дали приказание.
— Это справедливо, пошли ко мне Мнестера.
Мнестер явился очень бледный. Женщины изменчивы. Оскорбленная малой поспешностью в удовлетворении ее желания, Мессалина могла превратить любовь в ненависть.
— Так это ты, ползучий червяк, осмелился отказаться от службы императрице? — загремел Клавдий, идя к миму.
Последний распростерся.
— Помилуй, кесарь! — пробормотал он.
— Помилования! — повторил Клавдий, приставляя к горлу Мнестера острие маленького кинжала, с которым он никогда не расставался. — Ты заслуживаешь, чтоб я вонзил по самую рукоятку этот кинжал в твою голову!.. Но я слишком добр, и к тому же ты первый канатный плясун в Риме… Я тебя прощаю. Только, слышишь, ты отправишься сейчас же к императрице и скажешь, что ты принадлежишь ей с головы до ног.
Мнестер приподнялся.
— Я иду, — сказал он.
— В добрый час!
И таким-то образом канатный плясун по повелению императора сделался любовником императрицы.
Но несмотря, однако, на ее красоту, не страшась ее всемогущества, некоторые из римлян отказывались, как от позора от счастья разделить ложе с женой императора Клавдия. И ярость, причиняемая этим презрением, породила в ней ту жажду крови, которую она не замедлила передать своему мужу. Она была только развратна, а теперь сделалась кровожадной.
