Державин рассказывал: «День (30 июня) был самый красивый, жаркий. Кабаки, погреба и трактиры для солдат растворены: пошёл пир на весь мир; солдаты и солдатки в неистовом восторге и радости носили ушатами вино, водку, пиво, мёд, шампанское и всякие другие дорогие вина и лили всё вместе без всякого разбору в кадки и бочонки, что у кого случилось. В полночь на другой день Измайловский полк с пьянства обуяв от гордости и мечтательного своего превозношения, что императрица в него приехала и прежде других им препровождаема была в Зимний дворец, собравшись без сведения командующих, приступив к Летнему дворцу, требовал, чтобы императрица к нему вышла и уверила его персонально, что она здорова». Представьте, ночь, все спят, а рядом всё запружено пьяной кричащей солдатнёй! Императрица должна была выйти к народу, потому что народу кто-то сообщил, что императрицу похитил король прусский Фридрих!
Солдат увещевали придворные, и Шувалов, и Разумовский, и Орловы, но те продолжали буянить. Что делать? Пошли будить государыню. На следующее утро был издан специальный манифест, в котором солдат благодарили за усердие, но напоминали о воинской дисциплине. Если и дальше они будут верить «рассеиваемым злонамеренных людей мятежным слухам, которыми хотят возмутить их и общее спокойствие», то за непослушание они своими начальниками наказаны будут. «С того самого дня, — далее пишет Державин, — приумножены были пикеты, которые во многом числе с заряженными пушками и с зажжёнными фитилями по всем местам, площадям и перекрёсткам расставлены были».
Теперь нужно было наградить людей, которые помогли Екатерине занять трон, и сделать это надо было мудро и щедро, чтобы не было обид и соперничества. Награды выглядели как повышение по службе, как раздача новых придворных чинов и жалование пожизненных пенсий, и, конечно, деньги, и, конечно, дарованные усадьбы с душками, то есть с крепостными крестьянами. На народное гулянье и подарки Екатерина потратила огромные суммы.
Императрица вернула из ссылки Бестужева. Противники переворота и люди, близкие к Петру III, если и были наказаны, то очень мягко. Это был уже новый стиль правления. Пряник в руках казался Екатерине более действенным средством, чем жестокая расправа. Арестованный канцлер Воронцов и племянница его Елизавета очень скоро обрели свободу. Никого бы не удивило, если бы императрица отправила бывшую фаворитку в монастырь, это было вполне в духе эпохи. Но Екатерина даже не стала сама заниматься этим вопросом. Вот записка к Елагину: «Перфильевич, сказывал ли ты кому из Лизаветиных родственников, чтоб она во дворец не размахнулась, а то боюсь к общему соблазну завтра прилетит». Елагин навёл порядок. Елизавете Воронцовой было велено жить в своей подмосковной деревне и не показываться в столицах. Вскоре она вышла замуж за бригадира Полянского и была вольна выбирать себе местожительство. Миних тоже не был наказан. Старый боевой генерал получил назначение в Ревель.
Кратковременному аресту подверглись люди, близкие к Петру, но вскоре они уехали из столицы. Гудович вышел в отставку и уехал в своё имение, Волкова, как человека толкового и делового, направили губернатором в Оренбург.
В самые первый дни правления Екатерины перед ней стоял вопрос: что делать с самим свергнутым императором? Понятное дело, за границу его отпускать нельзя, значит, надо держать под арестом. Где? В Шлиссельбургской крепости, разумеется, подальше от Петербурга. Беда только, что там уже сидит свергнутый законный император, многострадальный Иван Антонович — племянник Анны I, которую в русской исторической традиции называют Анной Иоанновной. Подданные в данный момент мало интересовали Екатерину, пока шло общее ликование, их ничем нельзя шокировать, но что скажут на Западе?
Чтобы два свергнутых императора не сидели в соседних камерах, Ивана решили перевести в Кексгольм. За двадцать с лишком лет тюрьмы он не раз менял «местожительство». Петру решили подготовить лучшие покои, туда уже привезли некоторые его вещи, а потом дело застопорилось. Все понимали, что лучшим исходом для всех была бы смерть Петра. Он вообще был слаб здоровьем, а от последних треволнений ожили старые болезни. У него перестал работать желудок, его мучили головные боли и обмороки. Хорошо бы, конечно, естественная смерть, но ведь можно и помочь. Но Екатерина была категорически против подобных действий.
Последнее послание Петра к жене датировано 30 июня: «Ещё я прошу, не приказывайте офицерам оставаться в той же комнате, так как мне невозможно обойтись с моей нуждой». Он также выражал желание, чтобы к нему приехал его врач Людерс. Но врач заупрямился. Он понимал: только покажись он в Ропше, и его ждёт роль узника при больном. Однако лекарства Петру он всё же назначил.
