Сын пришел в разобранном виде, в халате, запахнутом на тонком белом теле, черные
кудри до плеч были взлохмачены, глаза еще затуманены от удовольствия.
- Ты завтра же уезжаешь в Трир, - сказал Эрих строго, - имей в виду.
У сына нервно задергалась верхняя губа, улыбочка с тонких губ сползла.
- Что случилось, ваше величество?
- Ничего. Это приказ.
- Это ссылка? - усмехнулся молодой Эрих.
- Ссылки в столицу не бывает.
- Тогда в чем дело?
- Мне не нравятся твои отношения с Оорлом. Он слишком сильно на тебя влияет.
- Он объект весьма достойный для подражания, ваше величество.
- Но у него свои планы. А у меня - свои. В конце концов, я твой отец, а не он... как бы
там ни было на самом деле.
- О чем вы, ваше величество?
Эрих был уверен, что сын все знает. Знает, но притворяется.
- Отправляйся завтра утром. Проследишь, как строится плотина на Тевкре.
- Для этого непременно нужен принц?
- А ты хоть что-нибудь собираешься делать для Лесовии, кроме балов и карнавалов?
- Конечно, - сказал сын серьезно, - я открою академию искусств. И школу утонченной
любви.
- Не говори ерунды, - поморщился Эрих.
- Почему же? - сын уже принял стойку, - вы считаете, что Лесовии нужны только войны?
- Запомни: война - это нормальное состояние государства.
- А болезнь - нормальное состояние человека.
- Конечно. Абсолютно здоровых людей нет.
Молодой Эрих ненавидел его. Он ненавидел всех, кто пытался подчинить его себе.
Любил он только барона Оорла. Эрих Второй с каждым днем все больше ощущал пропасть
между собой и сыном, пытался доказать, внушить, приказать, заставить, но сын ускользал от
него, он прикрывался этикетом, иронией, своей ленью, у него на все был свой ответ. Нет, он
не был глуп, этот самовлюбленный принц, просто он был глубоко уверен, что жить стоит
только ради удовольствия.
- Кстати, об утонченной любви, - хмуро сказал Эрих, - что ты делал в конюшне с
Беатрис?
- Так вот почему вы меня отсылаете, ваше величество? - с холодной иронией отозвался
сын.
- Я спрашиваю, что ты там делал?
- Заметьте: мне для вас не жалко ни одной своей любовницы, - продолжал издеваться
наследник престола.
- Какая же ты мразь, - заключил Эрих.
- Я? - сын изумленно приподнял красивые брови, - да что вы, ваше величество?
Напротив. Я добр. Я ласков. Я люблю всех женщин, пусть хоть и на соломе. А вот вы не
любите ни одной. Вы не любите и Беатрис, и она это прекрасно понимает. И вам не важно,
как она к вам относится. Вы король, вы приказали. Девочка не смогла вас ослушаться... Она
так плакала там, в конюшне!
- 41 -
- Что ты несешь!
- Да сколько можно притворяться, ваше величество? Неужели вы не знаете, кого она на
самом деле любит? Я, конечно, уеду завтра в Трир, если вам угодно, но это ничего не
изменит.
- Замолчи, щенок!
Сын его не боялся. А может, и боялся, но все равно дерзил, потому что решительно не
умел оправдываться. Наверно, скорее он предпочел бы отказаться от престола, чем встать на
колени и просить у отца прощения. Ему можно было отрубить его красивую голову, но
переделать его было невозможно. Это надо было понять давно.
- Уйди с глаз, - сказал Эрих с тихой яростью, - и чтобы завтра я тебя тут не видел.
В дверях сын обернулся.
- Прощайте, ваше величество, - сказал он совершенно по-издевательски.
- Убирайся!
- И все-таки она вас не любит!
Принц хлопнул дверью. Последнее слово осталось за ним. Эрих чувствовал себя все
более скверно. У него начинался жар, на лбу проступила испарина. Его могучий организм
вдруг залихорадило, и он не знал: от злости ли это, или от простуды.
Сын был потерян, и это было не ново. Упрямство и самомнение у него было от Оорла, а
чувственность и развращенность - от королевы Береники. Сын потерян. Но Беатрис! Нет, не
может быть.
Эрих подошел к зеркалу. Он был стар и далеко не так красив, как в далекой молодости.
На его лице залегли глубокие и резкие морщины, он разучился улыбаться. Он много чего
разучился за эти годы: отдыхать, смеяться, прощать, доверять людям, сомневаться в своих
решениях, любить...
Эрих медленно разделся и лег в постель. Свеча погасла, жар постепенно заполнял все
тело. Жар и тоска. Сожаление и осознание бессмысленности жизни и никчемности всех
жертв. Жизнь его, которую он сам считал подвигом, в которой он ради Лесовии отрекался от
любимой женщины, казнил близких, лишал себя всего, даже отдыха, вдруг показалась ему
нелепой и ужасной, какой-то пошлой карикатурой на нормальное существование. «Что я
наделал?» - думал Эрих почти в бреду, - «что я сделал с собой и своей жизнью? Я принес себя
в жертву ненасытному богу Государства, но он не отплатит мне добром, он проглотит меня
вместе с моими благими порывами...»
Сил дотянуться до колокольчика и позвать слугу уже не было. Он бредил. Из темноты на
него смотрели лица. Много лиц. И все они были уродливы. Так же уродливы, как его жизнь.
Эриху показалось, что он уже в аду, или на пороге его. Страшно не было, но лица были
омерзительны. Это были морды с огромными дырками для носа, длинные ушастые головы,
похожие на летучих мышей, морщинистые зубастые хари в прыщах и нарывах...
Они обступили его, стащили с него одеяло.
- Пошли вон, - вяло проговорил Эрих.
