Бабушка повернула голову: опухшее, но трезвое издерганное, с синеватыми кровоподтеками лицо, всклоченные, спутавшиеся волосы, кое-как забранные сзади. Шелковое, не первой свежести, платье почему-то подоткнуто спереди, грязные пятки на шпильках. Она сосредоточенно, не глядя ни на кого, смотрела вверх, на купол храма, где высился большой золотой крест, и что-то шептала. Рядом с ней стоял, как будто нехотя, мужчина, то и дело дергая ее за платье. Небритое дерзковатое лицо. В руках держал за горлышко недопитую бутылку кока-колы. В нетерпении он стал сильнее тянуть книзу ее платье: хватит, мол, придуриваться – пошли. Но она не обращала на него внимания, крестилась и что-то быстро сосредоточенно шептала, как будто торопилась сказать, крестясь и слегка наклоняя голову. Мужчина, переминаясь с ноги на ногу, позевывая, глядел по сторонам и все сильнее дергал ее за платье. Она не замечала ничего вокруг, крестилась, лицо ее слегка перекосилось, вероятно от горечи, она стала громко шмыгать носом, утирая лицо рукой, и опять что-то горячо шептала, глядя наверх. Прохожие равнодушно обтекали ее, оглядываясь потом назад. Мужчина, наконец, не утерпев, сильно ткнул сзади. Она дернулась вперед, но, как будто напоследок, застыла и еще выше подняла вверх лицо, отмахнувшись от него рукой. Тот, разозлившись, грубо толкнул ее в бок. Она упала. Неуклюже встав на колени, упершись руками об асфальт, по-детски приподнявшись сзади, медленно поднялась. Опустив голову, устало поплелась за ним.
– Бабушка, мне ее жалко, – тихо сказал Федя.
– А как Бог к ней отнесется?
– Не знаю, внучек. Она старалась молиться Богу, пусть хоть и немного. – Бабушка вытерла слезу у края глаза.
– Думаю, наверное, Господь услышал ее. Видишь, друг-то ее все толкал, торопил, а она все равно молилась. Пусть и не такая, как все, а сердцем-то к Нему обращалась. Мы вот пошли с тобой в храм, как положено, да еще похвалились.
Бабушка перекрестилась:
– Прости меня, грешную. Помнишь, читала я тебе, как один человек молился Богу и хвалился: смотри, мол, Господи, я и пощусь, и денег бедным даю, сколько надо, и дела какие хорошие делаю, не то, что вон тот грешник. А тот стоит где-то в отдалении храма на коленях – головой в пол, боится даже поднять ее от грехов своих, только просит: Боже милостив! Буди мне грешному. Наверное, и эта женщина тяжесть свою чувствует, грехи свои, немощь и просит Бога помочь и простить ее. Кается. Ох, бедняжка!
– Бабушка, а я похож на мытаря, ты ведь сейчас про него рассказывала?
Она потрясла его за голову и улыбнулась:
– Ну какой из тебя мытарь? Чего из тебя взять-то! Твое дело любить Бога, да слушаться. Жизнь у тебя еще большая.
– А много людей грешных?
Бабушка вздохнула:
– Хватает внучек. Но Господь всех нас любит и ждет, когда мы исправимся.
– Это, наверное, не трудно жить, как следует, – удивился Федя. – Делай всегда хорошее да и все.
– А ты всегда слушаешься бабушку? И ни с кем не ссоришься? – Федя отвел глаза в сторону, смущенно посмотрел куда-то вверх.
– Вот и у взрослых так. Все вроде хорошего хотят. Да путь-то к Богу узкий, трудный, а страстей всяких вокруг полно, всего хочется. Себе-то поприятней, полегче. Вниз по лестнице Феденька всегда легче идти, чем вверх.
Бабушка опять вздохнула и перекрестилась:
– Спаси ее, Господи.
Федя немного подумав, сказал серьезно:
– Может ты, бабушка, и будешь надо мной смеяться, но я буду идти именно узким путем. Давай сумку твою понесу.
– Спасибо, внучек. Сумка-то у меня пустая. Ну, вставай, голубок мой, домой пора. Она нагнулась, поцеловала его в макушку и добавила:
– Мытарек ты мой, давай руку, через дорогу переходить надо.
– Бабушка, – сказал Федя, доедая последнюю ложку супа и принимаясь за гречневую кашу, – почему у тебя такое все вкусное? В детском саду и то не так.
– А чем вас там кормят? – заинтересовалась бабушка.
– Ну, как чем? Там и супы тоже дают всякие, котлетки, йогурты и гречневую кашу тоже. Только почему-то она не такая вкусная.
Глаза у бабушки засветились.
– Я знаю этот секрет. Только ты доешь сначала. Потом скажу. Сейчас тебе еще и чайку с кипреем налью.
– А что такое кипрень?
– Это травка такая. Иван-чай называется. Ее любили в старину пить. Заварят в чайничке и сверху на самовар ставят, чтоб заварка покрепче была. И пьют. Ох и вкуснятина! На вот тебе чаек. Как-нибудь, на днях, пойдем собирать ее на зиму – сушить. Там, как море ее – красотища!
Федя допил чай.
– Ну бабушка, расскажи мне, что ты в суп-то подкладываешь?
Она многозначительно посмотрела на внука, глаза ее, казалось, улыбались.
– Когда готовлю любую пищу, я кладу туда… молитву.
– Как так, – изумленно раскрыл глаза Федя и засмеялся.
– Как ты ее туда положишь, руками что ли?
– Зачем же, – улыбнулась бабушка.
– Во-первых, перед любым делом я благословлюсь сначала, а потом начинаю читать молитвы, которые я знаю. Даже совсем маленькие. Лишь бы от души.
