Как мы узнали потом от пленных, японцы были застигнуты явно врасплох. Они не ожидали такого мощного и дерзкого удара, зная, что к горе Баин-Цаган подошли только бронетанковые войска, и полагая, что без пехоты они не отважатся атаковать. Считали и просчитались. Первой не выдержала натиска наших танков баргутская конница. Оставив свои позиции, она в панике кинулась к реке Халхин-Гол.
Остальные японские части продолжали оказывать еще упорное сопротивление, но остановить наступательный порыв советских танкистов было уже невозможно».
Да, это была потрясающая атака! Задумал ее человек дерзкий и решительный. И исполнил командир, обладавший такой же твердой волей. Жукова впоследствии, да и теперь порой, за эту атаку бранили и бранят на все лады. Мол, не по уставу. Неграмотно. Танки, без пехоты — на противотанковые пушки… Неуч, мясник, для которого солдатские жизни — ничто. И тому подобное. Но большинство военных, в особенности те, кто был тогда на Халхин-Голе, были восхищены той «неправильной» и «неуставной» атакой, которая коренным образом повлияла на исход всей битвы.
Конечно, и вне всякого сомнения, в Жукове в те часы и минуты, когда огнем и кровью писалась история Баин-Цаганского сражения, проснулся лихой кавалерист. И танковая атака была, по сути дела, кавалерийской атакой. Жуков бросил на японцев стальную лаву и выиграл бой, а затем и сражение.
Халхин-Гол родил много героев. Героем Советского Союза стал и полковник Федюнинский. Но об этом чуть позже. А пока он со своим полком отстал от танков комбрига Яковлева. Батальоны 24-го полка подошли к горе Баин-Цаган, когда бой уже затихал. Японцы отошли, бросив своих убитых и окопы, забитые вооружением, боеприпасами и бутылками саке.
Федюнинский отдал распоряжение командирам батальонов занимать позиции, а сам пошел разыскивать командира танковой бригады. На марше они были вместе. А потом, получив приказ изменить направление движения, комбриг Яковлев погнал свои легкие танки форсированным маршем. Пехота так быстро двигаться не могла, отстала.
— Запаздываешь, Иван Иванович! — издали окликнул его комбриг.
Яковлев стоял возле боевых машин одной из танковых рот и о чем-то возбужденно беседовал с экипажами. О бое, конечно. О том, как лихо они опрокинули японцев и баргутов, как кромсали их ряды огнем и гусеницами.
Федюнинский переживал, что полк подошел к Баин-Цагану, когда дело уже было сделано. А комбриг подливал масла в огонь.
— Если так дальше дело пойдет, — сказал он, подмигивая танкистам, — глядишь, и без пехоты с японцами управимся! Верно я говорю, ребята?
— Управимся, командир! — улыбались чумазые танкисты.
Многим из них после той атаки вручат ордена.
— Поздравляю, Михаил Павлович, с победой! Вас и ваши экипажи, — нашелся Федюнинский. — Полк, как видишь, подошел — не уводить же его обратно. Тем более, что гора пока в руках противника и брать ее, похоже, нам предстоит вместе. Так что давайте поговорим о взаимодействии.
Комбриг посмотрел на гору, указал на нее биноклем и сказал:
— Да, Иван Иванович, брать эту проклятую высоту придется нам. Будем ждать приказа.
Полк занимал позиции за левым флангом танковой бригады. Батальоны закапывались в горячий, нагретый солнцем песок.
Приказ вскоре поступил: танковой бригаде ударом с севера, 24-му мотострелковому полку ударом с северо-запада и с запада, 7-й мотобронебригаде ударом с юга окружить и уничтожить главную группировку противника.
Третьего июля после короткой артподготовки пошли в атаку. Бились за каждый окоп, за каждый камень. Казалось, снова все повторялось. Японцы начали пятиться, но отходили с боем, собранно, цепляясь за каждую позицию. А потому каждый отбитый метр давался кровью. Бойцы изнывали от жары и жажды.
Во время боя водитель Громов посмотрел на изнуренное лицо своего командира полка, на пустую фляжку, которую подполковник время от времени нервно перекладывал с места на место, и куда-то исчез. Жажда, как известно, сильнее голода, а на войне может стать самым жестоким противником. Река была рядом, но к берегу не пробраться. Японцы обстреливали все пространство вокруг, особенно прибрежную полосу.
Водитель Громов вскоре появился с солдатским котелком и протянул его командиру полка. Федюнинский глотнул. Вначале ему показалось, что это чай — котелок и его содержимое были горячими. Потом решил, что это подогретый квас. Снова глотнул. Поморщился. Квас или чай имел странный привкус.
— Что ты мне принес? — спросил Федюнинский Громова.
— Воду, — спокойно ответил тот.
— А где ты ее, такую вонючую, взял?
— Из радиатора слил.
Федюнинский внимательно заглянул в котелок — и снова глотнул. Жажда все же была сильнее.
— Из радиатора… А почему же она такая сладкая?
— Потому что я положил туда кусок сахару, чтобы было вкуснее.
Они разом рассмеялись.
Бой продолжался весь вечер и всю ночь.
