— Мороженой оленины жёнка занесла, омуля для строганинки, огурчики-помидорчики там всякие, морошку, само собой, а ко всему этому и «спиридончик» объявился. Он до поры до времени в закутках хоронится, а когда понадобится — тут как тут. Выпьет гость чарку и «О-о-о!» Внучаток моих потом до потолка подбрасывал, сквозь затуманенные очки улыбался, все комнаты в доме обошел, а их у нас шесть, мебель перещупал, а она польская — гарнитуром куплена, на библиотеку, пианино, магнитофон, телевизор как на диковинки смотрел. Не то, наверно, ожидал увидеть. И через каждые пять минут тянул свое: «О-о-о!» Хотел я его спросить, где он руку потерял, да постеснялся, только в глаза заглянул. Нет, брат, не отвел он их в сторону. Нет! Только прикрыл на какую-то минуту… Вот оно дела-то какие. И теперь с Новым годом поздравляет, с той поры. А может, и на фронте лицом к лицу встречались когда-то, узнал старого знакомого, а признаться не решился. Разве так не бывало? Да и ни к чему теперь вспоминать про это.
Они помолчали, снова звякнули кружки, а Лысов протянул руку к фотокарточке, упавшей со столика на оленью шкуру, которые стелют вместо ковров.
— Вам кто он будет?
— Это… Дальний родственник. Геройский парень…
— Вместе с капитаном?.. Стрелок-радист?
— Во-во, он самый. А что?
— Мы в одной части служили, — голос Лысова прервался, он обвел взглядом столик и попросил хозяйку взглядом: чайку, мол, будьте добры.
Не знал Андрей, что доведется ему услышать о гибели родича от его боевого товарища и где… в тундре.
— Дорого немцам обошлась гибель этих ребят, пламя, казалось, до звезд взметнулось, — тихо закончил рассказ Лысов. — Сколько раз позже подвиг их был повторен. А мы смерти храбрых поем ли славу?
Передо мной сидел уже совсем не тот Семен Лысов, которого я впервые встретил в одном из поселков с протянутой рукой: «Добавь, мил человек. Понимаешь, не хватает. Не отдам, но дай… Пожалуйста».
Сколько хороших людей, которым бы жить да жить, унесла война, сколько человеческих судеб исковеркала она. Ведь тот же Лихоносов, рассказывают про мастера, и теперь по ночам кому-то приказывает держаться и повторяет: «Так их, так», а проснется — холодный пот со лба, как горошины, скатывается.
Обратно мы ехали на двух упряжках. Олени легко несли нарты, разбрызгивая в стороны талый снег.
— Вот ты и снова яран[12], — смеялся надо мной Мартюшев. — А я, как всегда, Петрович. Вы бы разве догадались чум навестить? Где уж вам. Хлипковаты для такой ходьбы. Без такси обойтись не можете. Чем не олешки, не так ли?
Он был в добром настроении, и мы тоже. Может быть, потому, что над нами сияло яркое весеннее солнце, горизонт со стороны моря все более чернел, обещая скорое вскрытие губы, а над нами, с каждым разом все ниже, кружились, выбирая места для гнездований, лебеди. А вдалеке белели балки, чуть виднелись, похожие издали на муравьев, фигуры рабочих, поднималась буровая вышка.
Я не ожидал, что по житейским обстоятельствам мне скоро придется вернуться в деревню и только письма друзей, которые люблю читать в палисаднике, где густо пахнет черемухой и ее белые лепестки, плавно кружась, падают тебе на колени, будут напоминать о близком сердцу побережье, о приполярном Урале, об оленьих тропах.
Впрочем, что ж это я, словно прощаюсь, ведь не на чужой стороне горе мыкаю, а на том же Севере живу, покидать который не собираюсь, ибо нет края благословеннее, чем наш строптивый, всеми ветрами продуваемый и обласканный Север. И нет ничего радостней, когда на палубе теплохода или на борту воздушного лайнера незнакомый человек неожиданно скажет: «Мы с вами где-то встречались. Дайте припомнить. Да, да, точно…», и завяжется разговор, которого хватит на всю дорогу.
