— Гонец к тебе, Фёдор Иванович, — Семён нерешительно затоптался у порога, снял шапку, перекрестился на иконы: — Кем послан, не сказывает. Но с ним служка из монастыря, что дорогу сюда показал. Так тот шепнул, будто из самой Москвы.
Из Москвы⁈ Я встрепенулся, чувствуя как подкатил ком к горлу. Из Москвы мне весточку только Грязной прислать мог. И учитывая, что я велел боярину, до появления у стен города второго самозванца, сидеть тихо, вести должны были быть очень важные. Из-за пустяка, Василий Григорьевич так рисковать бы не стал.
— Подопригора здесь или по своему обыкновению по округе рыщет? — с трудом протиснул я вопрос сквозь ставшими непослушными губы.
— Здесь. Он-то как раз гонца встретил и сюда привёл. Во дворе стоит.
Во дворе? В дом, значит, без приглашения не лезет? Ишь, скромняга какой! Что-то раньше я за ним этакой деликатности не замечал. Или Яким таким образом проверку мне решил устроить; как далеко моё к нему доверие простирается? Наверняка ведь сообразил, что гонец важные новости привёз.
— Зови обоих, — решительно мотнул я головой. Я слишком приблизил Подопригору, чтобы теперь на попятную идти. Хотел бы предать, давно бы предал. Возможностей у него для этого уже много было. А в дальнейшем ещё больше будет. И сегодняшним своим недоверием я Якима к этой измене как раз и могу подтолкнуть. Очень уж тот самолюбив. — И Порохню сюда тоже покличь. Он на учение копейщиков ушёл посмотреть.
И отвернулся, с трудом сдерживаясь, чтобы не выскочить из дома вслед за ординарцем. Не солидно просто получится. Я гонцов, важно восседая, в собственном тереме должен встречать, а не навстречу им зайчиком скакать. Если, конечно, можно таким словом назвать обычную избу, в которой вместе со мной ютились Порохня, Мизинец и Глеб с Кривоносом. Но всё не в чужой хате на постое стоять!
Мы, кстати, к середине февраля если полностью жилищный вопрос и не решили, то значительно в этом направлении продвинулись, расселив в зарождающейся крепостце полтысячи воинов. Четверть всего войска учитывая, что оно к этому времени почти до двух тысяч выросло.
Вообще, эти три недели после моего возвращения из Устюжны прошли довольно продуктивно. Вдвое выросло войско. Новиков равномерно распределяли по отрядам стрелков и копейщиков, подтягивая их под надзором уже опытных бойцов к общему уровню. Пришёл первый табун лошадей, позволив мне посадить на коней ещё сотню охочих людишек, удалось договориться с Джоном Белтоном и английский купец, заворожённый размерами предстоящей сделки, сразу рванул на Запад, рассчитывая уже к началу апреля вернуться с заказанным товаром в Архангельск.
Но самое главное, пришла долгожданная грамота из Старицкого Свято-Успенского монастыря, в которой меня признавали царём не только бывший патриарх Иов, но и архимандрит Дионисий. Смело, ничего не скажешь. Это старцу Иову уже терять практически нечего; одной ногой в могиле стоит. А Дионисию, как только до Шуйского весть об грамоте дойдёт, этой подписи не простят. Тут и ссылка в Соловки за счастье показаться может. Ладно. Я не только зла, но и добра не забываю.
И главное, тихо было, спокойно. Это где-то там совершал свои вылазки из осаждённой Калуги Болотников, не давая расслабиться царским воеводам, шло на Тулу войско ещё одного самозванца, царевича Петра, пытались изловить ЛжеМарину. А обо мне будто и забыли все. Ни Шуйский, ни задобренный богатыми гостинцами Мосальский, ни даже бояре, хозяева разгромленных нами отрядов в сторону растущей у берегов Костромы крепостцы даже не смотрели.
Я, честно говоря, начал уже было надеяться, что так всё до самого мая и протянется, позволив мне без особых хлопот дождаться своих заказов из Устюжны и Англии, приезда Чемоданова с Кавказа, отрядов Романовых из Сибири, стрельцов Жеребцова из Мангазеи. Ну, и войско соответственно к тому времени окончательно обучить и перетянуть на свою сторону.
Потому как сторонников пока ещё не объявившегося на Руси второго самозванца в нём заметно поубавилось. Очень уж больно по их вере всё крепнущая молва о спасении Марины Мнишек ударила. Сама самозванка, наделав изрядного шума в Ростове, исчезла, согласно слухам подавшись в Польшу к своему мужу и тем самым, как это не парадоксально, укрепив веру в народе в том, что царь Дмитрий спасся.
Ну, а как иначе? К кому же тогда Марина, рискуя жизнью через царские заслоны крадётся, если не к «истинному» царю? Самозванца она сразу разоблачит! И то, что Марии Юрьевне сначала бы неплохо свою истинность доказать, никого уже не волнует.
Вот только в моём полку эта логика в обратную сторону сработала. Здесь в гибели бывшей царицы почти никто не сомневался и теперь уже спорили о подлинности самого государя, опираясь на тот же самый аргумент. Зачем ЛжеМарине к истинному царю Дмитрию ехать? Не признает он своей женой самозванку! Но она же едет!
И вот теперь гонец от Грязного. Тревожно.
— Здрав будь, Фёдор Иванович.
