— Да зачем мне эта Ливония? Дыра дырой! — начал горячится швед, даже не догадываясь, что балансирует на грани смерти. — Давай так, — неожиданно хлопнул он меня по плечу. — Сначала я помогаю тебе разгромить твоих врагов и сесть на московском троне, а потом ты мне помогаешь занять польский трон.
— Чего⁈ — опешил я от несуразности предложения. Когда Густав отказался от Ливонии, я решил, что речь пойдёт о Швеции. Всё же на шведский трон, пусть и достаточно сомнительные, но права у моего визиви были. Но Польша! Здесь-то он каким боком⁈ — Ты, наверное, имел в виду Швецию?
— Не хочу Швецию, — капризно искривил губы принц. — Не любят там меня. Другое дело Польша. Я там долго жил. Меня там помнят. Чем я хуже Сигизмунда?
— Может быть тем, что тебя не избирали на польский трон? — предположил я.
— Так изберут, — беззаботно отмахнулся от моего предположения Густав. — Можно к Сигизмунду убийцу послать. Ты только денег дай, а я найду кого-нибудь. И чем я хуже Владислава? Особенно, если у меня будут деньги?
Я задумался, рассеянно смотря на этого фантазёра. Интересно, он сам хоть немного в эту затею верит? Или это лишь предлог, чтобы простака-московита на бабло развести. Ладно, пусть живёт пока. Денег я ему не дам, но возможность, есть возможность. Зачем сбрасывать карту, если есть шанс, что она может сыграть? Посмотрим, как оно дальше повернётся.
27 августа 1607 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.
— Что же они творят, нехристи? Чисто зверьё обезумевшtе!
Я не ответил, до боли в суставах сжимая уздечку. Не было у меня больше слов, чтобы хоть как-то выразить те чувства, что терзают второй день. Даже матерных нет! Только ненависть к этим нелюдям, что такое сотворить могли, сердце на части рвёт. Вот только не прав, Семён. Звери такое сотворить не могут. У них всё суровой целесообразности подчинено. Нужно для выживания убить — убьют, но лишь по необходимости, не куражась над беспомощной жертвой. Здесь же уже которую деревню проезжаем, а всё одна и та же повторяющая картина: исходящие удушливым дымом скелеты домов, изрубленные тела мужчин, трупы жестоко изнасилованных женщин, дети со вспоротыми животами перерезанным горлом. И тошнотворный, замешанный на крови, блевотине и горелой плоти смрад, въевшийся в знойный воздух.
— Видать сильно хмельные были, — бросил в никуда Порохня, невозмутимо покачиваясь в седле. — С перепою человек и не такое сотворить может. Особенно если силу и безнаказанность за собой чувствует.
А ведь он что-то и пострашнее, наверное, повидать успел. Всю жизнь в походах. А запорожцы особым милосердием к побеждённым тоже не страдают. Это я в Варне насмотрелся.
Неожиданно я почувствовал неприязнь к старому товарищу. Неужели, однажды и я стану таким? Неужели, вот так же буду скользить равнодушным взглядам по истерзанным, зверски замученным людям, валяющимся как попало вдоль домов, относиться к этим изуверствам, как к чему то обычному, не стоящему особого внимания? И чем тогда я буду лучше их? Сам же совсем недавно дьяка Богданова в пыточную отправил. Пусть за дело и под влиянием засевшем в подсознании реципиента, но отправил же! И потом спокойно спал в объятьях подсунутой мне Хрипуновым вдовы-дворянки.
Или взять, к примеру, поход Подопригоры. Слухи о его бесчинствах в Эстляндии уже и сюда дошли. Вернее о бесчинствах литовцев, посланных кровожадным Ходкевичем. Но я то правду знаю. И хотя Якиму моё отношение к убийствам женщин и детей хорошо известно, не думаю, что там совсем без перегибов обходится. Не бывает так на войне.
— Ты бы лучше к своим полкам поехал, воевода. Неприятель уже недалече. Деваться им некуда. Того и гляди, в атаку пойти время настанет, — я закусил губу, уже жалея, что сорвал свою злость на Порохне. В том, что здесь эти душегубы творят, его вины нет. — Данила, — крикнул я уже вслед отъезжающему запорожцу. — Передай воинам; того, кто мне голову этого самозванного царевича принесёт, лично золотым одарю.
— Людишек похоронить, государь?
Никифор. После выздоровления Семёна, он отошёл немного в тень, став сотоварищем главы моих рынд, но от привычки без зова влезать в государеву беседу, так и не избавился. Сейчас ладно. Я нормальным двором так и не обзавёлся и косится в сторону наглого безродного, нахрапом пролезшего в рынды, почти некому. Но скоро всё кардинально изменится. Всё чаще к моему дворецкому, Ивану Годунову, приезжают из Москвы людишки; передают поклоны от того или иного боярина, подносят моему ближнику гостинцы, осторожно интересуются, как государь к появлению их господина отнесётся.
Зашевелились, пауки. Видят, что Годунов силу набирает. Если бы Васька Шуйский Болотникова за горло под Тулой не взял, уже сейчас бы ко мне со всех ног толпою ломились. А так выжидают; смотрят, кто верх в итоге брать будет, и заодно, связи в моём окружении налаживают.
— Как обычно, — кивнул я рынде. — И проследи, чтобы всю деревню как следует обыскали. Никто без погребения остаться не должен. А брат Никита потом за них помолится.
