После такого письма стоит призадуматься. Вот и Софья весь вечер ходила, как не своя, отменила встречи с духовником и придворным врачом, и, сославшись на слабость, затворилась в опочивальне. Живое сообщение с тем старым миром, который она покинула много лет назад, взволновало её. Она видела, что наука продвинулась, но не то, чтобы вперёд, а внутри себя, давая внимающему ей просвещённому читателю право сомневаться и выбирать. И практический ум царевны нашёл положительное зерно в том, что не давало ей видимых преимуществ.
Совсем нельзя было сказать, что был достигнут результат, ожидаемый ею и соответствующий тайным целям, которые она преследовала, – опровергнуть доводы вредного дьяка Курицына или, вернее, низвергнуть его, дьяка Курицына, с высоты того пьедестала, на который возведён он был посредством собственных качеств: природного ума и образованности.
Что удивительного открыла себе царевна Софья? Оказывается, мысли Курицына о свободе воли, о предназначении государя находили в италийских городах сторонников, причём, среди высокообразованных мужей. Значит, для того, чтобы продолжить борьбу за душу Великого князя, она должна не противоречить тому, что говорил Курицын, а развить его мысли и идти дальше, поднимаясь на высоту, недоступную для дерзкого самоучки, не обучавшегося наукам в университетах и не имевшего достойных учителей среди философов.
И ещё, одно важное, что решила сделать Софья, это не перечить мужу по литовским делам. Рано или поздно будет прощена она за те по-детски глупые беседы в защиту прав сына Василия на престол. Время, сомнения, слова Митрофана и Булева подточат сердце мужа, вернут его расположение, и тогда перед ним предстанет другая Софья – мудрая, с какой стороны не посмотри, разделяющая его чаяния и заботы. Вот тогда и повернёт она ситуацию вспять, хоть и трудно будет, так как выбор Великим князем преемника прилюдно освещён митрополитом Симоном. Верила она, что найдёт у Владыки поддержку, потому что знала твёрдо: церковь служит государям.
Не прошли даром труды царевны Софьи. Потеплел государь к жене и сыну. 21 марта, через два дня после казни князя Ромодановского (не забыл Иоанн Васильевич выполнить свою угрозу, отрубил ему голову) объявил он сына Василия Великим князем Новгорода и Пскова, о чём известил новгородцев и псковитян специальным посланием: «Я Великий князь Иоанн благоволю моему сыну Василию, и жалую ему Великий Новгород и Псков».
Новгородцы промолчали. Давно уж Великий князь выслал оттуда свободных граждан, и новых людей заселил.
Псков в ту пору ещё оставался вольным городом. Это право давало псковичам формальное подчинение Великому князю Московскому. Передача города в удел Василию воспринималась жителями как угроза их свободе. Псковичи тут же собрали народное вече, отправили в Москву трёх посадников и трёх видных бояр, велели им «бить челом Великим князьям Иоанну Васильевичу и внуку его Дмитрию, чтобы держали отчину свою в старине, и который Великий князь будет на Москве, то был бы и во Пскове».
– Разве я не волен в своём внуке и в своих детях? Кому хочу, тому и даю княжество, – заявил послам Иоанн Васильевич. Но на упрямых псковичей слова Великого князя не возымели никакого действия: они по-прежнему хотели жить в «старине» и оставались верными присяге Дмитрию.
Тогда разгневанный государь прогнал послов прочь, двух из них взял под стражу, а в Псков оправил архиепископа Геннадия Новгородского, чтобы тот отслужил службу в честь Василия. Псковитяне не пустили архиепископа в Свято-Троицкий собор, что рядом с вечевым полем.
Приходило в Москву ещё два псковских посольства. В грамотах псковитяне упорно обращались к государю как к Великому князю новгородскому и псковскому, не собираясь признавать Василия.
Успокоились псковичи только после того, как Иоанн отправил в Псков особого посла, объявившего, что город будет управляться по старине, и освободил двух остававшихся в заключении псковских бояр.
А Дмитрия и успокоить было некому. С удивлением взирал он на действия деда. И года не прошло после венчания его на Великое княжение Московское, Новгородское и Псковское, как уделы уходили из его рук.
Елена Волошанка билась в истерике в опочивальне. Только Фёдор Курицын, не боясь навлечь на себя государев гнев, вёл с юным Великим князем тайные беседы.
– Смирись, Дмитрий, иначе навлечёшь на себя гнев государя, – говорил Фёдор Васильевич. – Я заступиться за тебя не могу. Меня тот час Иоанн Васильевич уберёт со службы.
Дмитрий со слезами на глазах смотрел в окно.
– Может, мне бежать во Псков? – вопрошал юноша своего учителя.