Пот градом катится с лица Владыки, красные щеки, что те меха кузнечные раздуваются. Не видел еще таким Феофил господина своего.
– Не могу, – прохрипел Зосима. – Замучил Геннадий. Все пишет, пишет, и много еще писать будет. Аки лев на всех бросается. Ни Князю Великому, господину нашему, спуска не дает, ни покойному митрополиту Геронтию.
Мало ему ересь обличать, так говорит, Великий князь могилы да старые монастыри в Кремле рушит, на их месте сады разводит. И Моисея во Втором Законе в назидание поминает: «Да не насади себе садов, ни дерева, возле требника Господа Бога твоего».
– Вот почитай, – Зосима протянул свиток Феофилу.
Феофил прочитал, слегка запинаясь от волнения:
«А господин наш, отец Геронтий, митрополит о том не воспретил, за то будет держать ответ перед Богом, а гробокопателям какова казнь? Писано, что будет воскресение из мертвых, не велено упокоенных в земле с места двигать, кроме тех великих святых, коих Бог прославил чудесами».
Зосима едва дождался, пока Феофил сделал короткую паузу.
– Зачем Геннадий Владыку Геронтия в письме так ославил?
– Воевали они между собой, – Феофил криво усмехнулся. – Отомстил Геннадий. Просил он Геронтия еретиков московских наказать, а тот дело замял. И отец наш, митрополит Геронтий, обиду держал на Геннадия. Тот сторону Великого князя принял, когда спор в Успенском соборе вышел: как крестному ходу идти – по ходу солнца или супротив.
– Ладно, потом дочитаешь, – Зосима вырвал письмо из рук Феофила. – Чует мое сердце, на меня будет Великому князю писать. Нет мне покоя от того праведника. На след Курицына хочет вывести. Вижу это непреклонно, хотя другими жалобами пытается дело обставить так, будто не это главное. А ересь та, может, не ересь вовсе. Помозговать нужно, в чем первопричина ее.
– Что делать будем, Владыка? – глаза Феофила округлились, оспины на лице зарделись красным пламенем – уже голова его не тыква переспелая, а шар огненный.
Зосима прилег на кровать, прикрыв лицо Геннадиевым свитком.
– За Курицыным смотреть будем… И за Геннадием. Поставь людей верных. Тебе нельзя. Слишком делами проникаешься и заметен изрядно. Ишь, голова, что гиена огненная.
Последние слова Владыка произнес, засыпая. Легкий храп митрополита благотворно подействовал на Феофила, голова его поостыла и приняла первоначальный вид. Чернец подошёл к кровати и поцеловал руку Владыки. Тот дернулся во сне, отмахиваясь от чернеца, как от назойливой мухи.
Перекрестившись и отбивая поклоны, Феофил задом протиснулся в дверь, черной птицей в ночи растворился.
А с Владыкой большая перемена случилась, только выпорхнул чернец из гнезда митрополичьего. Вскочил Зосима, как будто сна и не бывало, снова за письмо Геннадия взялся, которое дочитать до конца при Феофиле не соизволил.
«Зачем ты, отец наш, – писал Геннадий, – Владыку Коломенского решил ставить сейчас, как будто других дел важных у тебя нет, как будто зараза еретическая земле нашей угрозу не несет? Что ж ты, господин отец наш, еретиков тех накрепко не обыщешь, да не велишь их казнить да проклятию предать? Затянулось дело это: три года минуло, и четвертый пошел. Уж, каковы мы будем владыки и каково наше пасторство, если зло не искореним? Прошу, господин мой, скажи сыну своему, Великому князю, чтобы мне велел быть у себя, да и у тебя, у отца нашего, благословиться. Какие бы великие дела умы ваши не занимали, если то, о чем прошу, решите, то и другим важным делам укрепление будет.
Пусть милость Бога – Вседержителя в триупостасном Божестве отца и сына, и святого духа, да снизойдет на святительство твое, господин отец наш. А я, сын твой, архиепископ Великого Новгорода и Пскова, тебе, своему господину отцу, челом бью».
Свеча на митрополичьем столе издала прощальный вздох, и … последнее окошко погасло в московском Кремле. Ночь вступила в полные права, только сна у Владыки Зосимы как не бывало…
Под утро, когда Владыка, наконец, заснул, гонец архиепископа, обласканный митрополичьей дворовой челядью, особливо женской ее половиной, с Божьей помощью собрался отъехать в Великий Новгород. Путь предстоял неблизкий – самое малое пять дней. Потому гонец долго колдовал с подпругой, заодно давая возможность кухонным девкам рассовать по торбам гостинцы для Владыки Геннадия.
В Кремле вставали рано, и отъезд гонца не остался незамеченным…
Хлопотно было и в великокняжеском дворце. Забегались няньки и мамки. Потомство государя укреплялось едва ли не ежегодно и теперь насчитывало восемь персон – каждый мал мала меньше: старшей, Елене, – тринадцатый пошёл, младшенькому, Симеону, – чуть больше года было.