На высоких голых деревьях под окнами детского приемника шумно базарили рано прилетевшие грачи. Они так оживленно и пронзительно галдели, что Баханов невольно остановился, щурясь, запрокинул голову. «Ишь ссорятся или свадьбу играют… Дома ремонтируют. – И болезненно тронула сознание мысль: – Ежегодно – все сначала. А ведь они так долго и так далеко летели. И окажись любой из них слабовольным – останется без гнезда, без семьи… Хотя у них преимущество – они птицы. У человека, видимо, все иначе».
Идти в детприемник для Баханова было сущим наказанием: тюрьма и только – с решетками и охраной, то есть с надзирателями. Но сегодня он не чувствовал мрачного угнетения, потому что хотелось отвлечься, хоть как-то.
Вправо по коридору – камеры, влево – столовая-кухня, кастелянная, кабинет врача и управа – громадная по площади комната, разделенная конторскими шкафами надвое. В передней – воспитатели, инспектор, бухгалтер, за шкафами – Скакун.
Здесь был обеденный перерыв, в передней – никого. Прежде чем пройти за шкафы, Баханов задержался перед зеркалом: тронул пальцами синеватость под глазами, видя в большом зеркале, что так скверно он давно не выглядел, но бывало и хуже.
– Баханов приветствует вас… За шкафчики прячемся?
– А я-то думал, кто из сотрудников там помалкивает. Привет прессе! – Скакун поднялся навстречу. Худощавый, невысокого роста, подвижный, даже юркий, он точно шпаклевочную лопатку сунул свою ладонь в ладонь Баханова. – Наше Вам, Вадим Сергеевич. Проходи, присаживайся, будь как дома – только не критикуй. А статью мы напишем мигом, за час и напишем…
Баханов сел устало, как будто сам на допрос пришел.
– И на сколько же увеличил пропускную способность?
– Сразу и за цифры, – Скакун с притворной озабоченностью вздохнул. – Или не знаешь, что об этом нельзя ни слова, и об этом нельзя, и об этом…
Баханов с раздражением отбросил на стол спички.
«Тайна, всюду и во всем тайна, государственная. Это ведь только жулики сами себя боятся, так-то прячутся. Мозги пудрят. И ведь знают, как и чем кормить: полуправду задним числом – надежнее и безопаснее ничего и не придумаешь… А ведь правда – только правда, всякая полуправда – ложь. Вот и живем во лжи – строим светлое будущее, только в фундаменте-то ложь. Рога с хвостом выстроим. И так-то забронировались, что и ложь – правда. В той же газете – ложь на сто процентов… Господи, неужели так и не будет продыха…» Баханова уже подергивал колотун, этого никак нельзя было допускать – нервишки, нервишки. А куда денешься, если даже уход жены связан с ложью, если ложь как тень неотделима в этом мире от человека. И теперь не уйди Фрида, так и сосуществовали бы во лжи и еще многие годы. И ведь от первого дня знал, что ложь, да только противиться сил не было – умирать собирался… И поймем ли, что смерть-то предпочтительнее лжи?
Прошло уже минут десять, когда Баханов спохватился:
– Так что же Вы узнали о моей однофамилице?
– Да ничего. Сделали запрос. Упрямая, как… Молчит. Может, привести? Детей-то не рассорил по свету, а? – и Скакун дурковато хохотнул.
Она вошла. И оказалось достаточно взгляда, чтобы признать родную кровь. Это был не ребенок: крепкая, стройная, с темными вьющимися волосами, густые брови, маленький рот, чуть вздернутый носики такие родные, пристальные каштановые глаза. «И лоб хороший, крутолобая», – оценил Баханов, но даже легким намеком не выдал себя.
– Ну, Галя, скажи нам, кто ты и откуда? – с профессионально фальшивым добродушием попытал Скакун.
Потупившись, она молчала.
– Будет молчать – не надо ее допрашивать… Подойди ближе, – приказал он строго. Пристально и тяжело смотрел Баханов, но и девчушка не отвела взгляда. – Я скажу тебе – кто ты. Зовут тебя не Галей – Машей, отчество – Ивановна, на лбу написано.
Она невольно кивнула и в смущении потупилась.
– Баханова Мария Ивановна, – повторил он. – Родилась в мае 1949 года, могу сказать, в каком родильном доме. Отец – Иван Сергеевич, но не писатель, а экскаваторщик, мать – Анастасия Петровна, девичья фамилия Юршова, на щеке у нее родинка и здесь родинка, – он ткнул пальцем девочке в плечо. – Это вы, вы – дядечка Вадим…
Они шли рядом под теплым солнцем по раскисшему снегу, по мокрому асфальту, шли молча, и обоим было радостно и грустно. И оба думали о том, а что же с ними будет хотя бы завтра.
Для Баханова «завтра» было рядовым рабочим днем. Он проснулся все так же рано, однако уже с притупленной болью вспомнил о Фриде. Не один – на диванчике спала Маша.
– Фрида, Фрида, – вздыхая, шептал он и слепо шарил с постели босыми ногами ночные туфли. Болела голова, горечь изо рта растекалась по всему телу – обычное утреннее состояние.
Умылся, заварил чай, сел за утреннюю работу, однако рука упала. Повернувшись от стола к племяннице, он откровенно и искренне удивлялся тому, что она более похожа на него, чем на брата – ее отца!
