– Подождите, – продолжал Баскара. – С какой целью я стал бы затевать эту чудовищную интригу? С целью проверить на трех офицерах херонского гарнизона впечатление от дебюта такой певицы и танцовщицы, какую вы только что видели? (Вам угодно называть ее так, и я не возражаю.) Право, сеньоры, вы слишком высокого мнения о щедрости бедного провинциального режиссера, если предполагаете, что такие представления он дает gratis [33]! Если бы у меня была такая актриса, как Инеc, – да снизойдет на нее милосердие Господне! – я бы, поверьте, поостерегся подвергать ее смертельной простуде под сырыми сводами этого проклятого замка или увечию в его развалинах. Я бы никогда не повез ее в Барселону, где со времени войны нет даже воды для питья, а ведь она в один сезон в миланской Ла Скала или в парижской Опере составила бы мне целое состояние. Да что я говорю – в один сезон! В один вечер, одной только арией, одним только па! Мадридская Педрина, о которой столько говорили, хоть она появилась один только раз, и которая на следующее утро проснулась, говорят, обладательницей королевских сокровищ, сама Педрина могла ли бы сравниться с ней? Певица – да вы ведь слышали ее сами! Танцовщица, которая ни разу не коснулась пола ногами!
– Это правда, – сказали разом Сержи и Бутрэ.
– Еще одно слово, – прибавил Баскара. – Мое внезапное спокойствие поразило вас, да и как бы могло быть иначе, если оно удивило и меня самого? Теперь я понимаю, в чем дело. Поспешность, с которой удалилась Инеc, была знаком того, что час привидений уже миновал; и эта мысль облегчила мое состояние. Что касается причины, по которой трое окаянных не явились нынче, как обычно, – это вопрос более трудный, и меня он занимает, лишь поскольку он касается моего христианского милосердия. По всей вероятности, он ближе затрагивает тех, кто их изображал.
– Тогда, – сказал Бутрэ, – да сжалится Господь над нами!
– Странная тайна! – воскликнул я, ударив по столу кулаком, потому что эти доводы убедили меня. – Что же такое, я вас спрашиваю, мы только что видели?
– То, что люди очень редко видят в этой жизни, – сказал Баскара, перебирая четки, – и чего очень многие не увидят и в будущей – душу чистилища!
– Господа, – начал я довольно твердо. – Здесь есть тайна, в которую ни один человеческий разум не может проникнуть. Она, несомненно, скрывается в каком-нибудь явлении природы, объяснение которого вызвало бы у нас улыбку, но оно ускользает от нашего рассудка. Как бы то ни было, мы не должны своим авторитетным свидетельством поддерживать суеверия, недостойные как христианства, так и философии. В особенности же важно для нас не уронить честь трех французских офицеров и не рассказывать о сцене – согласен, весьма необыкновенной, – потому что тайна ее, рано или поздно раскрытая, грозит сделать из нас всеобщее посмешище. Я клянусь честью и ожидаю от вас такой же клятвы, никогда в жизни не рассказывать о событиях этой ночи, пока причины их не будут выяснены.
– Мы тоже клянемся в этом, – сказали Сержи и Бутрэ.
– Призываю в свидетели Господа нашего Иисуса, – сказал Баскара, – клянусь своей верой в Его святое Рождество, которое сейчас славят на земле, что никогда не скажу об этом никому, кроме своего духовника в исповедальной; и да святится имя Господне в веках!
– Аминь, – подхватил Бутрэ, обнимая его с искренним порывом. – Прошу вас, дорогой брат мой, не забывать меня в ваших молитвах, ибо я, к несчастью, уже разучился их читать.
Ночь проходила. Тревожный сон охватил нас одного за другим. Нет нужды рассказывать вам, какие сновидения его волновали. Наконец солнце встало; небо было чище, чем мы могли ожидать накануне, и, не обменявшись ни словом, мы добрались до Барселоны, куда прибыли ранним утром.
– А дальше? – спросил Анастаз.
– Дальше? Что ты подразумеваешь под этим, скажи, пожалуйста? Разве моя история не кончена?
– Не знаю почему, но мне кажется, что здесь еще чего-то недостает, – сказала Эдокси.
– Что же сказать вам еще? Два дня спустя мы вернулись в Херону, где нас ожидал приказ о выступлении полка. Неудачи великой армии вынудили императора стянуть на севере отборные войска. Я оказался там вместе с Бутрэ, который стал набожным с тех пор, как лично поговорил с душой чистилища, и с Сержи, который не изменял своей любви с тех пор, как влюбился в призрак. В самом начале битвы при Люцене Сержи находился рядом со мной. Вдруг он покачнулся в седле и склонил свою голову, пораженную смертельным свинцом, на шею моего коня.
– Инеc, – прошептал он, – иду к тебе, – и испустил последний вздох.
Несколько месяцев спустя армия возвратилась во Францию, где бесполезные чудеса храбрости отсрочили, но не предотвратили неизбежное крушение Империи. Наступил мир, и множество офицеров навсегда оставило военную службу. Бутрэ скрылся в монастырь, где, я думаю, он находится и теперь, я удалился в поместье моих отцов, покидать которое не имею желания. Вот и всё.
– Не может быть, чтобы это была вся история Инеc, – с недовольным видом сказал Анастаз. – Вероятно, ты знаешь еще что-нибудь.
