Мастер Файнвуд не сказал мне ни слова ни о моих злоключениях, ни о грозивших мне накануне опасностях, хотя я полагал, что они известны всему Гриноку, где подобные происшествия случаются не каждый день, но я приписал его молчание озабоченности собственными неудачами. Поскольку товарищи мои, встретившие меня с обычным добродушием, также не заговорили со мной об этом, я подумал, что они условились не тревожить меня напоминаниями об унизительных и мучительных испытаниях, выпавших на мою долю, и трогательная их предупредительность так разожгла мое рвение, что в тот день я работал за десятерых.
Как и всегда, погруженный в свои мысли, я не обращал внимания на окружающих и уже собирался идти домой, как вдруг ко мне подбежал мастер Файнвуд и принялся обнимать меня еще нежнее, чем утром, ненадолго размыкая эти энергические объятия лишь для того, чтобы дать волю радостным восклицаниям и бессвязным фразам, смысл которых смогли бы понять лишь Эдип или Тиресий.
– Успокойтесь немного, мастер, – сказал я ему, – и поведайте мне о тех событиях, которые привели вас в столь веселое расположение духа, чтобы я смог в полной мере разделить с вами вашу радость.
– Ах, кто, как не ты, имеет на это право, – возопил мастер Файнвуд, – ведь я же говорил, что ты – воплощенное Провидение нашего дома. Узнай же, дитя мое: все, что ты предсказал мне, пребывая во власти одного из тех внезапных озарений, какие нередко исторгают из твоих уст, прости мне это выражение, немало довольно-таки нелепых бредней, сбылось как по волшебству. Во-первых, ты еще не отошел от меня на двадцать шагов, как молодой Патрик, о котором у нас с тобою шла речь, узнав о бегстве женихов и пропаже гиней, явился просить у меня руки Анны, уверяя, что в ее согласии он не сомневается. Я не замедлил дать ему свое, и завтра ты будешь присутствовать на шести свадьбах сразу, ибо с моей стороны было бы весьма неблагодарно не последовать твоим советам. Вдобавок все уже готово, и придется лишь переменить имена в брачных контрактах. Я очень хотел бы пригласить также твою супругу: своим присутствием она, бесспорно, оказала бы нам большую честь; однако ж она принадлежит к роду существ неуловимых; я слыхал, что феи редко встречаются в домашних условиях.
– Я счастлив за ваше семейство, – отвечал я, стараясь не обращать внимания на иронию, которою добрый мастер вовсе не хотел меня обидеть, – все остальное неважно; мне довольно знать, что в вашем доме вновь воцарилось безоблачное счастье.
– Ты полагаешь, что все остальное неважно? По всему видно, друг мой, что у тебя никогда не бывало тридцати тысяч гиней, а главное, что тебе никогда не приходилось их терять, ибо только в этом случае можно вполне узнать им цену, но если ты уделишь мне еще несколько минут, я расскажу тебе про дела воистину чудесные. Расставшись с Патриком, я пошел прогуляться по берегу моря, надеясь, что свежий утренний ветер успокоит мои смятенные чувства. На пирсе во множестве толпились люди, привлеченные печальным зрелищем – обломками кораблей, выброшенных на берег той страшной бурей, вой которой, способный пробудить мертвецов, не нарушил нынешней ночью твоего покоя. Тут я узнал, что пожелание, высказанное мною сгоряча четверть часа назад, сбылось в полной мере, и ощутил от того некоторое раскаяние. Корабль моих подлых грабителей, всю ночь сопротивлявшийся буре, ранним утром потерпел крушение в виду нашего рейда, и, хотя с тех пор ловкие моряки и опытные ныряльщики делали все возможное, дабы спасти экипаж, все было напрасно: не спасся ни один человек. Стоя у самой воды, я размышлял о жестоких превратностях людских судеб, как вдруг, к величайшему моему изумлению, увидел прелестнейшего черного пуделя, который, стряхивая влагу с мокрых ушей, положил к моим ногам одну из моих сафьяновых сумок и, вновь бросившись в море, пустился вплавь с быстротою мурены. Я еще не успел прийти в себя от изумления, а он уже возвратился со следующей сумкой, и, клянусь тебе, он не успокоился до тех пор, пока все шесть сумок, извлеченных со дна морского, не оказались подле моих ног. Когда я жестами и мимикой постарался, дабы избавить его от новых хлопот, дать ему понять, что я более ни в чем не нуждаюсь, он повернулся спиной и был таков, причем мне показалось, что он знает здешние края так же хорошо, как я; да вот, посмотри сам, как он мчится к горе Ренфру, словно задумал перескочить через Грампианские горы!
– Я так и думал, – сказал я, взглянув в ту сторону, – это достойнейший мастер Блетт, лучший и воспитаннейший из пажей.
– Так ты его знаешь? Тем больше я сожалею о том, что тебя не было рядом со мной; ты бы удержал его, ведь я обязан был поблагодарить его за любезность, угостивши кусочком ростбифа или остатками паштета.
– Вы заблуждаетесь, мастер Файнвуд! Мастер Блетт – существо слишком возвышенное, чтобы радоваться подачкам, какими довольствовались бы обычные собаки; наградой за доброе дело служит ему его внутренний голос.
– Ну вот, опять за старое! Какого дьявола он морочит мне голову россказнями про внутренний голос черного пуделя?
