– О, вот наконец вопросы, поистине достойные того, чтобы мужи просвещенные и чувствительные обсуждали их с таким пылом!
– Как вы полагаете, сударь, что произошло бы с нашей страной, если бы в битве при Фарсале Помпей, вместо того чтобы расположить свою кавалерию ступенчато, что помешало ему окружить левый фланг противника, расположил ее в виде буквы «Т», ножка которой была бы перпендикулярна линии фронта?
– Я полагаю, сударь, что я с куда большей охотой и, главное, куда большей пользой занялся бы, вослед поэту Вийону, разысканиями касательно судьбы прошлогоднего снега и прежних лун, а еще я полагаю, что, если ваша академия лунатиков обсуждает предметы такого рода, она не имеет никакого права носить имя людей самых привлекательных и, судя по всему, самых разумных на всей земле!
Мне не было дела до того, что он ответит, ибо, пока я произносил эту речь, до слуха моего донесся усладительный крик, всегда пробуждавший в моей душе живейший интерес:
– Вот, господа, вот к вашим услугам подлинная чудесная библиотека, вот все самые новые и самые необыкновенные истории: «Женская хитрость», «Терпение Гризельды», «Любовные приключения феи Парибану и джинна Эблиса», «Жалостливая история принца Эраста», «Подвиги двух Тристанов»; вот они, вот они, а стоят сущий пустяк – всего пол-лиры.
Я бросился к торговцу, который, стоя под развевающимися на ветру разноцветными флажками, гордо размахивал перед толпой своими желто-голубыми книжечками и при появлении каждого нового покупателя снова затягивал охрипшим голосом свою песню:
– Вот, господа, вот к вашим услугам потрясающие «Приключения Феи Хлебных Крошек», рассказ о том, как принцесса Мандрагора вызволила из темницы Мишеля-плотника, как он женился на царице Савской и стал повелителем семи планет; вот они, и с картинками!
– Давай сюда, давай скорее, – крикнул я, бросив торговцу лиру, и тотчас получил в обмен книжку, которую поймал на лету.
Остановившись, чтобы заглянуть в нее, я обнаружил подле себя академика. Черты его выражали смесь уныния и ярости.
– Зачем вам это? – грубо спросил он.
– Затем, чтобы провести время в усладительном чтении, – отвечал я на ходу, – ибо книга, которую я держу в руках, заключает в себе больше трогательного, разумного и полезного для рода человеческого, чем все ученые записки, какие может выпустить академия лунатиков Сиены за тысячу лет своего существования.
Больше того, – рассуждал я, продолжая идти вперед, – я полагаю эту книгу более нравственной и разумной, чем все, что написали ученые с тех пор, как искусство писать сделалось занятием подлым, а наука превратилась в сухое, отвратительное и святотатственное анатомирование божественных тайн природы.
И я утверждаю во всеуслышание, что подобные книги скорее могут способствовать нравственному совершенствованию народа умного и чувствительного, чем все мелочное педантство дипломированных и патентованных горе-философов, которым платят жалованье за те уроки, что они дают нациям!
Я бы не просто утверждал это. Я бы доказал это логически, если бы на берегу озера Комо, пока я спал в своем экипаже безмятежным сном младенца, книжку не стащила у меня вместе со всем моим багажом банда цыган.
– Надеюсь, Даниэль, – сказал я, просыпаясь, – что цыганам книжка понравится.
– Наверняка понравится… – отвечал Даниэль, – если они ее прочтут.
Жили-были однажды старик со старухой; жили они очень бедно, и не было у них детей: их это очень печалило, ибо они предвидели, что пройдет несколько лет, и они не смогут больше выращивать бобы и продавать их на рынке. В один прекрасный день, когда они пололи свои грядки, засеянные бобами (эти грядки да крохотная лачуга составляли все их богатство, – хотел бы и я иметь такое же), – в один прекрасный день, говорю я, когда они пололи грядки, вырывая с корнем сорную траву, старуха нашла в укромном уголке, в самых густых зарослях, аккуратный маленький сверток, а в нем – восхитительного младенца, которому на вид можно было дать месяцев восемь – десять, а по уму – добрых два года, ибо он давно уже был отнят от груди и, охотно согласившись отведать бобовой похлебки, принялся отправлять ее себе в рот самым учтивым образом. На крики старухи прибежал старик, и после того, как он в свой черед полюбовался прекрасным ребенком, которого даровал им Господь, оба, старик и старуха, с плачем обнялись, а затем поспешили отнести младенца в дом, чтобы он не простудился от вечерней росы.
