При этих словах волк, до того слушавший речь Бобового Дара с величайшим смирением, внезапно разразился длинным и жалостливым монологом, причем, говоря, он то и дело поднимал глаза к небу, как бы призывая его в свидетели правдивости своих слов.
– Всемогущий Господь, нарядивший меня в волчью шкуру, – сказал волк, всхлипывая. – Тебе ведомо, посещают ли мое сердце дурные помыслы! Впрочем, сударь, – продолжил он, доверчиво и почтительно склоняя голову перед Бобовым Даром, – вы вправе распорядиться моей безрадостной жизнью, которую я вверяю вам без страха и сожаления. Я с радостью погибну от вашей руки, если вы согласитесь принести меня в жертву ради искупления тех злодеяний, какими, вне всякого сомнения, запятнал себя мой род; ведь я нежно люблю и бесконечно уважаю вас еще с тех пор, когда, лишь только ваша матушка отлучалась из дому, доставлял себе невинную радость качать вашу колыбель. Вы уже тогда были такой видный да такой пригожий, и с первого взгляда было понятно, что со временем вы станете могущественным и великодушным принцем, каким вы нынче как раз и сделались. Прошу вас лишь об одном: не осуждайте меня прежде, чем услышите мою исповедь, и поверьте, что лапы мои не запятнаны кровью злополучного козьего супруга. Воспитанный в правилах воздержанности и умеренности, коим я хранил верность весь свой волчий век, я в ту пору странствовал по лесу как член миссии, призванной насаждать среди окрестных волчьих племен священные основания нравственности и постепенно, наставлениями и примерами, приуготовлять волков к суровой диете, каковая и является главной целью волчьего совершенствования. Скажу больше, ваша светлость, супруг козы был мне другом; я ценил в нем прекрасные свойства души, и во время наших частых совместных прогулок по лесу наслаждался его беседой, ибо покойный выказывал бездну природного ума и вкуса к наукам. Течение его дней прервала роковая стычка с себе подобными (вы ведь знаете, сколь чувствительно их племя к первенству в роде), и я до сих пор оплакиваю его кончину.
И волк залился слезами – кажется, не менее горючими, чем те, какие проливала коза.
– Но вы шли за мной по пятам, – сказал Бобовый Дар, по-прежнему держа мотыгу наготове.
– Это правда, – отвечал волк самым добродушным тоном, – я шел за вами по пятам в надежде отыскать место, более пригодное для беседы, и там изложить вам плоды моих уединенных размышлений на философические темы. Увы! говорил я себе, если бы его светлость Бобовый Дар, чье доброе имя известно всей округе, пожелал принять участие в той реформе, которую я замыслил, он имел бы прекрасную возможность сделать это прямо сегодня; ручаюсь, это обошлось бы ему всего-навсего в меру отборных бобов, которые он несет на плече; бобы эти были бы поданы за табльдотом волкам, волчицам и волчатам, ведущим зерноядный образ жизни, и тем самым послужили ко спасению бесчисленных поколений коз и их супругов, а также козлят обоего пола.
«Это последний из мешков, которыми я могу распоряжаться по своему усмотрению, – подумал Бобовый Дар, – но на что мне бильбоке, рубины и волчок? И что значат детские забавы в сравнении с полезным делом?»
– Вот тебе мера бобов! – воскликнул он, кладя на землю последний из тех мешков, какие матушка велела ему продать, дабы выручить денег себе на развлечения, но по-прежнему не выпуская из рук мотыги. – Это все, что у меня оставалось, – прибавил он, – но я ни о чем не жалею и буду очень признателен тебе, друг волк, если ты употребишь эти бобы на то доброе дело, о котором говорил.
Волк вонзил клыки в мешок и во всю прыть бросился к своему логову.
– О, как быстро вы меня покинули, – сказал Бобовый Дар. – Осмелюсь спросить вас, господин волк, далеко ли мне еще идти до того большого мира, куда послала меня матушка?
– Ты уже давно в нем, – отвечал волк, криво усмехаясь, – и проживи ты хоть тысячу лет, ничего другого ты там не увидишь.
Бобовый Дар продолжил свой путь; груз его уменьшился на три меры бобов, а городские стены, которые он так давно искал глазами, все не показывались и не показывались. Усталость и досада начали было овладевать путником, как вдруг пронзительные крики, доносившиеся с едва заметной боковой тропки, заставили его очнуться. Он бросился на шум.
– Кто тут? – спросил он, сжимая в руке мотыгу. – И кому нужна моя помощь? Отзовитесь, я ничего не вижу.
– Это я, господин Бобовый Дар, Душистая Горошинка, – отвечал чей-то нежный голосок, – я прошу вас выручить меня из того затруднительного положения, в какое я попала; вам это ничего не будет стоить, только захотите.
– Помилуйте, сударыня, когда надобно кому-нибудь помочь, я не привык раздумывать, сколько мне это будет стоить! Вы можете располагать моим состоянием и всем моим добром, исключая те три меры бобов, которые я несу на плече, потому что они принадлежат не мне, а моим родителям, те же, какие принадлежали мне, я только что подарил почтенному филину, святому волку, который проповедует не хуже отшельника, и трогательнейшей из горных коз. И потому у меня не осталось ни единого боба, который я был бы вправе вам отдать.
