– Заклинаю тебя, – сказал он ему, – силой, данною мне моим саном, выйти из хижины рыбака Дугала, когда я в третий раз пропою молитву Пресвятой Деве. Так как ты, Трильби, до сих пор никогда еще не совершал тяжких проступков и даже слыл в Аргайле духом беззлобным; так как мне известно из тайных книг Соломона, знанием которых особенно славится наш Бальвский монастырь, что ты принадлежишь к таинственному роду, чья будущая судьба еще не начертана непреложно, и тайна твоего спасения или проклятия еще скрыта в промысле Господнем, я не стану выносить тебе более суровый приговор. Но помни, Трильби, что я заклинаю тебя силою, данною мне моим саном, выйти из хижины рыбака Дугала, когда я в третий раз пропою молитву Пресвятой Деве!
И старый монах спел в первый раз, и ему вторили Дугал и Джанни, чье сердце затрепетало в мучительном волнении. Она жалела уже о том, что рассказала мужу о робкой любви эльфа, а теперь, когда изгоняли привычного обитателя очага, она поняла, что была привязана к нему больше, чем ей казалось до сих пор.
Старый монах вновь трижды повторил имя Трильби.
– Заклинаю тебя, – сказал он ему, – выйти из хижины рыбака Дугала, а чтобы ты не надеялся увильнуть, исказив смысл моих слов, – ведь я не со вчерашнего дня знаю ваше лукавство, – объявляю тебе, что этот приговор непреложен вовеки…
– Увы, – прошептала Джанни.
– Если только, – продолжал старый монах, – Джанни не позволит тебе вернуться.
Внимание Джанни удвоилось.
– И сам Дугал не позовет тебя сюда.
– Увы! – повторила Джанни.
– И помни, Трильби, что я заклинаю тебя силой, данною мне святым причастием, уйти из хижины рыбака Дугала, когда я еще два раза пропою молитву Пресвятой Деве.
И старый монах пропел во второй раз, и ему вторили Дугал и Джанни, которая произносила ответные слова чуть слышно, опустив голову, полузакрыв черными кудрями свое лицо, потому что сердце ее теснили подавленные рыдания, а сдерживаемые слезы туманили глаза. «Трильби не из проклятого рода, – думала она, – сам монах только что признал это; он любил меня так же невинно, как мой барашек, он не мог жить без меня. Что станет с ним, если его лишат единственного счастья, которым он наслаждался по вечерам? Разве уж это так дурно, если в сумерки бедный Трильби играл моим веретеном, когда, засыпая, я роняла его на пол, или катался в шерсти, которой я перед тем касалась руками, и покрывал ее поцелуями».
Но старый монах, еще трижды назвав имя Трильби, снова в том же порядке произнес те же слова.
– Заклинаю тебя, – сказал он, – силой, данною мне моим саном, уйти из хижины рыбака Дугала, когда я еще раз пропою молитву Пресвятой Деве, и запрещаю тебе туда возвращаться, если только не будут выполнены те условия, которые я сейчас назначил.
Джанни закрыла глаза рукой.
– И знай: если ты не покоришься, я накажу тебя так, что ужаснутся все тебе подобные! Я заключу тебя на тысячу лет, непослушный и злокозненный дух, в ствол сучковатой и крепкой березы на кладбище!
– Несчастный Трильби! – проговорила Джанни.
– Клянусь в том моим великим Богом, – продолжал монах, – и так оно и будет.
И он спел в третий раз, и Дугал вторил ему. Джанни молчала. Она опустилась на каменный выступ очага, а монах и Дугал приписали это волнению, естественно вызванному такой внушительной церемонией. Ответные слова прозвучали в последний раз; пламя в очаге побледнело; голубой огонек пробежал по потухшим углям и исчез. В трубе раздался протяжный крик. Эльфа больше не было.
– Где Трильби? – спросила Джанни, приходя в себя.
– Улетел! – с гордостью ответил монах.
– Улетел! – воскликнула она с таким выражением, в котором ему послышались восхищение и радость. Священные книги Соломона не открыли ему этой тайны.
