Это потолок церкви Успения пресвятой Богородицы, уникального деревянного храма 18 века, сегодня до тла сгоревшего в Карелии. Церковь пережила все войны и революции, еще вчера цвела и пела, и потолок изумительный был в полной сохранности, а сегодня только уголь догорает на шашлык-машлык. Мне кажется, Мединский, Ямпольская, кто там в государстве за культуру отвечает, должны встать и выйти вон, раз такое не сберегли. Но они сильно удивятся, узнав про эту идею, и продолжат свой сытый, свой равнодушный, свой облизывающийся обед.
Водопровод, сработанный еще рабами Рима, - Tatiana Dachevskaja , спасибо ей, опубликовала в фейсбуке эту дивную фотографию. То, что все сложное, тонкое, объемное, любая метафизическая и просто божественная, и по-всякому классическая красота - из прошлого, в нем укоренена и без него не понятна, это дело привычное. Однако и хай-тек оттуда, и модернистская утопия, и совриск. "Но, может быть, поэзия сама - одна великолепная цитата", и бессмысленно искать образ, которого прежде не существовало.
Валерий Шубинский делает красивый и полезный проект, представляя каждый год, начиная с 1775, какой-нибудь парой русских стихотворений, иногда одной парой, иногда двумя, тремя, четырьмя или даже пятью. Так, выкладывая стихами, как паркетом, год за годом, Шубинский выстраивает свое здание и дошел сегодня до 1909 года, который почти целиком представлен "Кипарисовым ларцом" Иннокентия Анненского - четырьмя парами, восемью стихотворениями. Это, безусловно, авторское право выбирать того, кого хочется, святое и неоспоримое, - Анненского так Анненского, к тому же это самый почтенный, давно и несомненно победивший вкус, но мне в этом проекте определенно не хватает Блока; мало его тут для меня; не было в 1907 году "Снежной маски", а в 1908 "На поле Куликовом", ни одной строчки из этих циклов; в 1909 году не оказалось никакого Блока, и, значит, великий "Осенний день" не попал в шубинскую антологию, а мне кажется, что это вообще лучшее, что написано по-русски про родину. Пусть постоит здесь.
Идем по жнивью, не спеша,
С тобою, друг мой скромный,
И изливается душа,
Как в сельской церкви темной.
Осенний день высок и тих,
Лишь слышно - ворон глухо
Зовет товарищей своих,
Да кашляет старуха.
Овин расстелет низкий дым,
И долго под овином
Мы взором пристальным следим
За лётом журавлиным...
Летят, летят косым углом,
Вожак звенит и плачет...
О чем звенит, о чем, о чем?
Что плач осенний значит?
И низких нищих деревень
Не счесть, не смерить оком,
И светит в потемневший день
Костер в лугу далеком...
О, нищая моя страна,
Что ты для сердца значишь?
О, бедная моя жена,
О чем ты горько плачешь?
А еще зачем-то спорят, кто написал - "И вы, мундиры голубые,/
И ты, им преданный народ" - Лермонтов или не Лермонтов. В любом случае, как мы видим, это сам бог написал. Даже сам Бог.
Содрогаясь от мук, пробежала над миром зарница,
Тень от тучи легла, и слилась, и смешалась с травой.
Все труднее дышать, в небе облачный вал шевелится.
Низко стелется птица, пролетев над моей головой.
Я люблю этот сумрак восторга, эту краткую ночь вдохновенья,
Человеческий шорох травы, вещий холод на темной руке,
Эту молнию мысли и медлительное появленье
Первых дальних громов - первых слов на родном языке.
Так из темной воды появляется в мир светлоокая дева,
И стекает по телу, замирая в восторге, вода,
Травы падают в обморок, и направо бегут и налево
Увидавшие небо стада.
А она над водой, над просторами круга земного,
Удивленная, смотрит в дивном блеске своей наготы.
И, играя громами, в белом облаке катится слово,
И сияющий дождь на счастливые рвется цветы.
Это Гроза Заболоцкого 1946 года. Из лучшего, что написано по-русски. Татьяна Левина , спасибо ей, напомнила. В Москве и невдалеке от нее прошла вечером гроза, а у нас тут в пятидесяти километрах на юг все труднее дышать, и первых дальних громов - первых слов на родном языке еще совсем не слышно. Один Заболоцкий освежает.
Был сегодня у отца, он вспомнил, как выпивал со Шпаликовым, у которого на коленях сидела дева, спросившая: "Ген, сколько тебе лет?" "Тридцать", - сказал Шпаликов. "Как тридцать? - поразился отец. - Мы же вместе учились, а мне сорок". "Ну, значит, у тебя такая судьба", - невозмутимо ответил Шпаликов.
Отцу в ноябре будет 85, а Шпаликов повесился вскоре после этой истории, было ему 37, как и положено гению. Рядом с его телом нашли записку: "Вовсе это не малодушие, — не могу я с вами больше жить. Не грустите. Устал я от вас. Даша, помни. Шпаликов".
