Wednesday, June 11th, 2014
Фейсбук -январь-июнь 2014
www.facebook.com/TatyanaTolstaya
Как обычно, 1 января повторяю свой старый текст. Он не устарел.
ПУСТОЙ ДЕНЬ
Это утро не похоже ни на что, оно и не утро вовсе, а короткий обрывок первого дня: проба, бесплатный образец, авантитул. Нечего делать. Некуда идти. Бессмысленно начинать что-то новое, ведь еще не убрано старое: посуда, скатерти, обертки от подарков, хвоя, осыпавшаяся на паркет.
Ложишься на рассвете, встаешь на закате, попусту болтаешься по дому, смотришь в окно. Солнце первого января что в Москве, что в Питере садится в четыре часа дня, так что достается на нашу долю разве что клочок серого света, иссеченный мелкими, незрелыми снежинками, или красная, болезненная заря, ничего не предвещающая, кроме быстро наваливающейся тьмы.
Странные чувства. Вот только что мы суетились, торопливо разливали шампанское, усердно старались успеть чокнуться, пока длится имперский, медленный бой курантов, пытались уловить и осознать момент таинственного перехода, когда старое время словно бы рассыпается в прах, а нового времени еще нет.
Радовались, как и все всегда радуются в эту минуту, волновались, как будто боялись не справиться, не суметь проскочить в невидимые двери. Но, как и всегда, справились, проскочили. И вот теперь, открыв сонные глаза на вечерней заре, мы входим в это странное состояние – ни восторга, ни огорчения, ни спешки, ни сожаления, ни бодрости, ни усталости, ни похмелья.
Этот день – лишний, как бывает лишним подарок: получить его приятно, а что с ним делать – неизвестно. Этот день – короткий, короче всех остальных в году. В этот день не готовят - всего полно, да и едят только один раз, и то все вчерашнее и без разбору: ассорти салатов, изменивших вкус, подсохшие пироги, которые позабыли накрыть салфеткой, фаршированные яйца, если остались. То ли это завтрак – но с водкой и селедкой; то ли обед, но без супа. Этот день тихий: отсмеялись вчера, отвеселились, обессилели.
Хорошо в этот день быть за городом, на даче, в деревне. Хорошо надеть старую одежду с рваными рукавами, лысую шубу, которую стыдно людям показать, валенки. Хорошо выйти и тупо постоять, бессмысленно глядя на небо, а если повезет – на звезды. Хорошо чувствовать себя – собой: ничьим, непонятным самому себе, уютным и домашним, шестилетним, вечным. Хорошо любить и не ждать подвоха. Хорошо прислониться: к столбу крыльца или к человеку.
Этот день не запомнится, настолько он пуст. Что делали? – ничего. Куда ходили? – никуда. О чем говорили? Да вроде бы ни о чем. Запомнится только пустота и краткость, и приглушенный свет, и драгоценное безделье, и милая вялость, и сладкая зевота, и спутанные мысли, и глубокий ранний сон.
Как бы мы жили, если бы этого дня не было! Как справились бы с жизнью, с ее оглушительным и жестоким ревом, с этим валом смысла, понять который мы все равно не успеваем, с валом дней, наматывающим и наматывающим июли, и сентябри, и ноябри!
Лишний, пустой, чудный день, короткая палочка среди трех с половиной сотен длинных, незаметно подсунутый нам, расчетливым, нам, ищущим смысла, объяснений, оправданий. День без числа, вне людского счета, день просто так, - Благодать.
***
Смотрю фильмы жанра "полицейский сериал". И думаю: какая печальная актерская карьера: получить роль трупа, который выкатывают из шкафа-холодильника: видите? тут справа входное отверстие. - И назад задвигают.
Ради этого учиться в актерской школе, мечтать о карьере, рассылать портфолио, нанимать агента, вступить в актерский профсоюз. Я могу! Я могу! А тебя заматывают в полиэтилен, наносят синеватый тональный крем, не дышите 30 секунд! - и назад в шкаф.
Потом чек на небольшую сумму, бумажный стакан кофе - и see you later. И на улицу, в огни равнодушного большого города.
***
Как-то году примерно в 1999 смотрела по телевизору передачу про Гитлера и его ребят, перевод с английского, наложенным голосом. Переводчик сказал: "Мюллер был чекалдыкнутый алкоголик..."
Я задумалась, и думаю до сих пор: а как по-английски сказать "чекалдыкнутый"?
***
В советское время не поощрялось переходить с одного места работы на другое. Во всяком случае, в 60-е годы, потом-то как-то все равно стало, по моим ощущениям. Не знаю, почему. То ли это было психологическое наследие крепостного права, то ли лагерная система не отпускала, то ли существовали какие-то экономические соображения (какие?) Не хватало людей после войны? Ума не приложу. А приложу, так криво.
Но я про слова. Тогда существовал специальный термин "летун". Это тот, кто часто меняет место работы. Помню, в детстве, заголовок в газете: "Летунам - заслон".
Мне представилась стая крылатых существ, полу-людей, полу-альбатросов каких-то, и развернутая во всю ширь сетка, загораживающая серый небосклон, и то, как они бьются об нее, теряя перья, а облететь не могут.
Потом взрослые объяснили.
Позже вспомнила про это, когда прочитала у протопопа Аввакума про ангела: "нигде ему не загорожено".
А летунам заслон. ***
Историки литературы!
