В восемь утра проверить самочувствие обоих зашел Лабрю. Осмотрев раненого, он сделал несколько рекомендаций. Женька слушала врача, потирая припухшие глаза и засыпая на ходу. Де Шале выглядел не лучше и с самого утра начал капризничать, как ребенок, отчего фехтовальщица даже прикрикнула:
— Хватит, в конце концов, сударь! Что вы ведете себя, как маркиз?
— А я и есть маркиз, — удивленно приподнял брови фаворит короля.
— Ах, да… — поморщилась Женька, от усталости забывшая статус своего ночного мучителя.
Трудная ночь, таким образом, перетекла в такой же мучительный день. Завтрак, в первую очередь, нужно было подать господину де Шале, горшок тоже, потом ему искали цирюльника, брили и одевали. Женьке хотелось все бросить и лечь спать, однако, дивясь сама себе, она продолжала исполнять его прихоти, терпеливо сносить неудобства их совместного существования и думать над тем, зачем ей все это надо. Около полудня вернулся Цезарь и передал, что король обеспокоен.
— Его величество опасается, что вы не сможете принять участие в балете, ваша милость, — сказал он Генриху.
Маркиз заверил его, что беспокоиться не стоит и послал пажа в Лувр с новой запиской для короля.
— Вы танцуете в балете? — удивилась фехтовальщица.
— Я всегда танцую в балетах короля.
— Что значит балет короля?
— Это значит, что он написал музыку, занимается постановкой и сам танцует в нем Кошку.
— Кошку?
— Да, черную.
— А почему не кота?
— Король любит странные роли.
— А кого танцуете вы?
— Полнолуние. Я должен был танцевать Поэта, но его величество рассердился на меня из-за Булонже и отдал роль де Бону.
— Вы хотите сказать, что снова я виновата?
— Конечно, и теперь я мщу вам за это.
— Я так и подумала. А как называется балет?
— «Твари, или Причудливые деяния в ночь Полнолуния».
Когда вернулся Цезарь, Генрих решил съездить на мессу. Женька ехать с ним не собиралась.
— Я хочу спать, Генрих.
— Забудьте об этом! Я не дам вам проспать ваше счастье. Собирайтесь-собирайтесь. Цезарь, прикажи Аманде собрать нам корзинку в дорогу. Она знает, что нужно.
Чтобы не привлекать лишнего внимания, де Шале велел кучеру ехать в небольшой храм на окраине города, который столичная аристократия обычно не посещала. При экипаже были два лакея. Когда подъехали, они внесли маркиза в церковь на руках и посадили, повинуясь его приказу, на дальнюю скамью. Женька устроилась рядом.
В храме было малолюдно, но священник читал проповедь по всем правилам. Под его тягучий ровный голос фехтовальщицу стало клонить в сон, но де Шале и тут не дал ей покоя.
— Вы что, Жанна? — дохнув горячим дыханием, шепнул он прямо в ее ухо. — Я тут усердно благодарю нашего великого Творца за то, что на грязной жизненной дороге он подбросил мне вас, а вы засыпаете прямо у него на глазах!
— Поблагодарите лучше сатану, сударь, и дайте мне поспать. Вы совершенно измучили меня ночью!
— Ну-ну, не отчаивайтесь, — тихо засмеялся де Шале. — Все наши лучшие ночи еще впереди!
— Да-да, — пробормотала фехтовальщица и снова привалилась фавориту короля на плечо.
После мессы маркиз повез ее в Булонский лес. Там он нашел безлюдное местечко и приказал расстелить на траве скатерть. Женька в ожидании обеда прилегла рядом на траву, но как только коснулась головой мягкой зеленой подушки, тотчас уснула. Ей снилось, что она летает, взмахивая своим плащом словно крыльями, а потом падает на зеленый луг. Становится больно в руке, кто-то смеется… Девушка открыла глаза, встряхнула затекшей от неудобного положения кистью и посмотрела кругом. Она была в том же лесу. Де Шале сидел рядом и жевал пирожок.
— Наконец-то, — улыбнулся он. — Я уже думал, что вы проспите до вечера. Хотите есть, Жанна?
— Хочу.
— Берите пирожки. Вот еще жареная дичь и вино. Цезарь, налейте госпоже вина.
— Я хочу умыться, — сказала фехтовальщица, пощупав рукой лицо. — Я, наверное, ужасная.
— Ужасная, но я люблю вас и такой.
— Что?.. Любите? Когда это вы успели?
— Так еще там, в «Парнасе», когда вы тыкали в меня шпагой пьяного мушкетера. Вы достали меня до самой печенки.
— Смеетесь?
— Я смеюсь над собой. Не верите?
— Не знаю… Разве говорят о любви вот так?
— Как?
— Хихикаете, жуете пирожок… а я только проснулась и вообще еще ничего не соображаю.
— Это хорошо. Соображать — женщине не к лицу. Я как раз решил воспользоваться этим, — засмеялся фаворит короля.
Женька выпила вина, которое подал в маленьком серебряном стаканчике Цезарь, потом пощупала горячую щеку.
— Что у меня здесь? Опухоль?
— У вас мантилья отпечаталась на лице, когда вы на ней лежали.
— Что вы смеетесь?
— Так это же смешно, Жанна!.. Этакая каллиграфия!
— Да ну вас, де Шале!
— Цезарь, проводите прекрасную девушку к ручью. Ей надо немедленно смыть эти «ведьмины знаки», а то нас не пустят в город.
Умывшись и поев, Женька почувствовала себя лучше. У де Шале снова заныла нога, и они вернулись в «Привал странников», где маркиз продолжал забавляться попытками фехтовальщицы за ним ухаживать.
Лабрю осмотрел рану и сделал перевязку.
— Дело, как будто идет на поправку, но еще требуется денек полежать, — резюмировал он.
