Это было безукоризненно. Даже строгая донна Кьяри, матушка Паолины, впечатлилась бы таким подходом. Но девушка вдруг ощутила, как защипало глаза, а внутри вдруг разверзлась какая-то тошная и холодная дыра, словно ее прямо сейчас собирались лишить чего-то невероятно важного, без чего все прочее было бессмысленным и бесполезным.
Она рывком освободилась из его рук.
— Тогда не надо ничего обещать! И верность мне блюсти не надо, слышишь? Если вернешься — так вернись сам, а не потому, что совесть заедает!
Даже в темноте было видно, как его лицо передернулось, и Паолина на миг почувствовала, что незаслуженно причинила ему боль. Но Пеппо лишь сухо кивнул:
— Как скажешь.
…Больше они об этом не говорили. Утром сестра Оделия с безжалостным педантизмом укладывала Паолине волосы, вещая, что в отчий дом та должна прибыть «как подлинная венецианская барышня». Девушка послушно улыбалась, чувствуя внутри холодный скользкий камень и уже предвидя гробовое тягостное молчание всю дорогу.
Но карета неслась по тракту, и Паолина вскоре стала узнавать родные места. Невольно забылись все тревоги, и она радостно припала к окну кареты, без умолку рассказывая сестре Оделии о каждом мостике и каждой часовне, попадавшихся на пути.
После полудня экипаж подъехал к воротам Гуэрче. Бессменный сторож, седой и насквозь пропитой, гаркнул:
— Паолина, детка! Вернулась!
И это безыскусное приветствие сразу убедило девушку в том, во что ей до сих пор так и не удавалось поверить. Ее действительно были готовы принять.
Потом начался какой-то неистовый сумбур. Односельчане сбежались поглазеть, как Паолина в сопровождении монахини выходит из кареты. И сотни глаз, и рокот голосов окружили ее душным кольцом, в которое вдруг прорвался отчаянный крик:
— Паолина, дочка!
Девушка увидела, как сквозь толпу пробивается мать, постаревшая и почти седая. Донна Кьяри рыдала, обнимая вернувшуюся дочь, отец гулко всхлипывал, ероша бороду, чьи-то руки ласково проводили по плечам, чей-то голос недоуменно фыркнул:
— И чего так разливаются? Вернулась, ни дать ни взять столичная штучка…
Сестра Оделия, шмыгая носом, украдкой промокая глаза краем велона и терзая четки, протолкнулась обратно к карете, где стоял Пеппо, пряча глаза от яркого солнца.
— А ты подручным кучера прикинуться решил? — прогнусавила она.
— Ни к чему лишние сплетни разводить, — отрезал оружейник, и его голос предательски дрогнул.
— И то верно… — вздохнула монахиня.
А к ним уже спешила Паолина, едва вырвавшаяся из рук родителей.
— Сестра Оделия… А как же… Пеппо… — залепетала она, совершенно смятенная.
Монахиня, уже вернувшая себе подобающий вид, обняла подопечную и перекрестила:
— Мне обратно пора, милая. Сама ж знаешь, какие у нас порядки. Благослови тебя Господь, детка.
И хлопотливо полезла обратно в карету. Паолина осталась лицом к лицу с Пеппо и вдруг словно впервые поняла, что он действительно сейчас уедет. Она уже набрала воздуха, чтобы что-то сказать. Что-то такое важное, особенное. Ведь она так и не поблагодарила его. Так и не ответила на все, сказанное им вчера. И вообще наговорила немало такого, чего совсем не стоило говорить.
А Пеппо лишь поклонился, как тогда, в тот бесконечно далекий ярмарочный день. Посмотрел ей в глаза, все так же прищуриваясь.
— Я вернусь, — просто сказал он, берясь за ручку дверцы экипажа.
Есть не хотелось. Спать тоже. Никого не хотелось видеть или слышать. Не хотелось совершенно ничего.
Герцогиня Фонци безучастно смотрела в окно. На черепичной крыше копошились голуби. Они то неуклюже бродили по ржаво-бордовым чешуям черепицы, мокрым от ночного дождя, то взмахивали крыльями, на миг ослепляя герцогиню их белоснежной изнанкой. За спиной Лазарии бесшумно сновала горничная, только что закончившая сложную процедуру переоблачения хозяйки и отпустившая лакеев.
— Моя синьора, что вам угодно откушать в обед? — почтительно склонилась она к плечу герцогини.
— Ничего. Уйдите, — односложно отрезала Фонци.
Горничная знала свое дело. Она снова отвесила поклон и исчезла, давно привычная к хозяйским перепадам настроения. Лазария же вернулась к голубиной суете.
…Это были нескончаемые часы, дни, недели холодного и тошного бесчувствия, будто мертвецкое опьянение, застигшее на заснеженной обочине. Уже минул месяц со дня гибели полковника Орсо, а герцогиня все еще порой ожидала услышать на лестнице четкую поступь его сапог и несколько раз порывалась послать за ним лакея.
О смерти кондотьера ей доложил Ромоло, такой прямой и бледный, словно капитан удерживал под камзолом горсть осколков хрусталя. Лазария долго молчала, а потом сухо промолвила:
— Сади… тесь, Ромоло. Мне трудно… смотреть на вас… снизу. Рассказывайте… как это слу… чилось. И боже упаси вас… врать.
Капитан, вымуштрованный доктором Бениньо, привык подбирать для герцогини слова намного тщательнее, чем для молитвы. Но сейчас он покорно сел перед нанимательницей и завел подробный рассказ, не упуская и того, что слышал от рядового Мак-Рорка, сыгравшего в этой истории такую нелепую и драматическую роль.
