Он посмотрел девице в глаза своим особым, не знающим осечек пытливым взором, заставлявшим человека чувствовать себя стеклянной фигуркой на ладони доминиканца. Но послушница ответила ему прямым взглядом, лишенным выражения, будто в темноте зрачков вдруг захлопнулась дверь. И Руджеро понял: она больше ничего не скажет, не намекнет, ни обронит ни одного слова, которое сможет навести его на верный путь. Он все испортил этой дурацкой оговоркой.
Монах медленно поднялся со скамьи и поклонился:
— Спасибо вам, сестра. Благослови вас Господь.
Эта безликая фраза вернула в приемную первоначальную выжидательную тишину. Послушница тоже встала и поклонилась:
— Благодарю вас, святой отец.
В этом ответе Руджеро отчего-то тоже послышалась ирония. Но девица уже шла к дверям, подбирая тяжелые полы слишком просторной рясы. И доминиканец вдруг особенно ясно заметил, как она еще молода и как не приспособлена для этого глухого черного одеяния, этих толстых каменных стен и незримо реющих вокруг призраков чужой муки.
Выйдя к главным дверям крыла, отец Руджеро увидел сестру Юлиану, возвышавшуюся у окна рядом со своим кабинетом, словно сторожевая башня. Она обернулась на его шаги и устремилась навстречу.
— Святой отец, — напряженно спросила она, — удалась ли ваша беседа? Я предупреждала вас, что девица отличается вздорным нравом. Надеюсь, она была сдержаннее… обычного? И, простите, я так и не узнала от вас, есть ли за ней проступок, требующий воздаяния.
Руджеро остановился, глядя в породистое лицо монахини.
— Вам не по душе эта послушница, сестра Юлиана, — сухо заметил он.
Монахиня нахмурилась:
— Я наставница сестры Паолины, отец Руджеро. Мой долг быть справедливой ко всем моим соратницам вне зависимости от личных предпочтений.
— Вот как? — приподнял доминиканец бровь. — Стало быть, поэтому девица выглядит так, будто ее доедает нутряная хворь? Это просто признак вашего беспристрастия.
Монахиня ничем не выдала раздражения, однако по лицу ее прошла легкая судорога:
— Я понимаю ваш сарказм, — ровно ответила она, — но умение отвечать за свои слова и поступки — одно из самых бесценных человеческих качеств. И Паолине оно весьма пригодится в жизни. Если же вам не по сердцу мои методы… Что ж, у каждого они свои. И у вас, полагаю, тоже.
Инквизитор задумчиво протянул:
— Вы не выглядите новичком в своем деле… Чем же столь юное дитя вас так раззадорило?
Сестра Юлиана усмехнулась:
— Я пыталась учить Паолину лекарской науке. Но девица родом из деревни, невежественна и непонятлива, на что я и указала ей. За десять дней она не осилила и двух глав из «Анатомии» Везалия.
Губы Руджеро едва заметно дрогнули:
— Андреас Везалий писал свои труды на латыни, если не ошибаюсь…
— Именно, однако к книге приложен мой собственный подробный перевод. И что же? Деревенщина назвала меня негодной наставницей в ответ на отказ продолжать ее обучение. А потом нарисовала корову, безграмотно подписала рисунок по-латыни и сравнила мои уроки медицины с обучением дойке по картинкам.
— Недурно, — признал доминиканец. — И вы так обиделись, что решили свести ее в могилу?
Этот удар попал точно в цель, и монахиня побагровела:
— В могилу?! Выбирайте выражения, святой отец!
Но Руджеро поджал губы без малейшей иронии:
— Не сердитесь, сестра. Я не пытаюсь вас оскорбить. Но как духовный пастырь хочу указать вам то, на что вы так упорно закрываете глаза. Паолина ненавистна вам не дерзостью. И вовсе не за строптивый нрав вы так рьяно ее воспитываете. Она просто пробуждает в вас ваши досаднейшие слабости. Поэтому это она ваша наставница. Вы же — ученица, и пока что весьма нерадивая.
Сестра Юлиана хрипло втянула воздух, будто в грудь ей попала пуля.
— Вы изволите насмехаться, отец Руджеро, — процедила она, стискивая зубы, а монах на свой обычный манер сцепил пальцы.
— Нет, сестра, — отчеканил он сухо и жестко, — я лишь пытаюсь излечить вашу слепоту. Паолина будит в вас высокомерие, мстительность и тщеславие. Вам бы ощутить зуд этих язв и позаботиться о лекарстве. Но нет, вы ощущаете лишь боль прикосновений к ним, словно Паолина… хм… муха. Попомните мои слова, сестра. Уничтожая муху, севшую на сочащуюся кровь, вы не исцелите рану. А посему молитесь об этой девице. Она — ваш лекарь и поводырь. Доброго дня, сестра Юлиана. Храни вас Господь.
Доминиканец зашагал к выходу, метя каменные плиты полами черного плаща, а монахиня смотрела ему вслед, все так же мучительно стискивая зубы.
Уже назначено было погребение брата Ачиля. Кончина этой мелкой сошки не вызвала бы особого интереса, случись доминиканцу умереть от хвори. Впрочем, даже страшные подробности гибели монаха ненадолго всколыхнули церковные круги. В те суровые времена жестокостью трудно было кого-то всерьез удивить, особых симпатий брат Ачиль ни у кого не снискал, а отвратительные детали и вовсе постарались поскорее замять, дабы не бросать тень на доброе имя католической церкви.
