— Ну, я кому полдня толковала: погреб надобно проверить? Вы тут пока чертей по углам искали — бедняжка внизу без сознания лежала. Эвон, подол порван. На лестнице оступилась да ахнулась аккурат промеж бочек с маслом. Хвала Господу, не прямиком об них! А то б не сверкать тебе сейчас глазами, сердешная, а девочку для заупокойной обряжать!
Сестра Юлиана поморщилась, словно от головной боли:
— Какой погреб, сестра Оделия? Паолина исчезла после полудня, никому ничего не сказав. Мы обыскали все крыло. Она не явилась к мессе, не выполнила и половины работы, я уже не говорю о ее епитимье.
Наставница перевела глаза на девушку, но Паолина лишь тихо пробормотала, опуская глаза:
— Вы еще утром велели мне принести из погреба бутыль со щелоком, сестра Юлиана. Я… простите, я…
Она осеклась, глядя в пол и видя, как к ней вплотную приближается черный подол. Потом жесткие пальцы взяли ее за подбородок, и прислужница робко подняла глаза.
— Ты, оказывается, не только дерзка и перечлива, но и весьма неуклюжа, Паолина… — протянула сестра Юлиана, с сомнением всматриваясь в застывшие глаза девушки, а потом небрежно вырвала из ее руки влажное полотно. — А за безалаберность и нерадение надобно отвечать, а не лопотать оправдания.
Но тут по запястью монахини вдруг крепко прошлись сухие старческие пальцы, понуждая ее отпустить подбородок Паолины.
— Ишь, какая! — отрезала сестра Оделия. — Голова уже седая, а память все девичья. Будто я не помню, как тебя саму в монастырь привезли, а? Вся от слез опухла, на ногах не стояла, ложку удержать не могла. Не я ль с тобой нянчилась? Оставлять одну боялась, как бы из петли потом не вынимать! А теперь куда ж там — полководец, ни дать ни взять!
Ноздри сестры Юлианы дрогнули:
— Сестра Оделия, я помню ваши благодеяния. Но я наставница и не могу быть слепой.
— Конечно, намного удобней быть глухой, — кивнула пожилая монахиня, — а потому назови меня старой лгуньей и ступай, ищи для девочки наказание по заслугам. Да, и не забудь ее высечь, когда она упадет в обморок посреди стирки из-за того, что ей не дали даже компресс от ушиба затылка. За нерадение.
Паолина ощутила, что прямо сейчас провалится сквозь плиты пола в пресловутый погреб и оправдает басню сестры Оделии. Но сестра Юлиана лишь задумчиво посмотрела на старушку.
— Вы специально стыдите меня у нее на глазах, сестра Оделия? — проговорила она тихо и мягко. — Вы хотите, чтоб она никогда больше не смогла меня уважать?
— Я хочу, — с неожиданной суровостью ответила монахиня, — чтобы она видела в тебе человека. Чтобы знала, как похоже начались ваши пути и чего ты сумела достичь усердием и верой.
Я хочу, чтоб она стремилась тебе подражать, а не боялась тебя, как ожившей кочерги. Если, конечно, ты оставишь ей право на человеческие несовершенства, а не лишь на тупую безупречность каменной колонны.
Сестра Оделия постучала пальцами по стене и скрестила руки на груди. А наставница долго смотрела куда-то вдаль между старушкой и Паолиной. Потом вздохнула, потянув за тесемки фартука.
— Осмотрите девушку, сестра. Мне еще нужно к двоим недужным. Паолина… будь осторожнее.
Шаги сестры Юлианы все глуше отдавались под высокими сводами, а девушка медленно обернулась.
— Благодарю вас, сестра Оделия… — прошептала она. — Мне так стыдно перед вами.
— Нечего тебе стыдиться. Те, за кем твой паренек теперь помои разгребает, небось не стыдились. Ступай-ка, милая, поспи. Завтра обо всем подумаешь. А Юлианы не робей. У ней на душе такие щербины — не дай никому Господи.
…Да, ей, конечно, стоило поспать. И обо всем подумать можно было завтра. Но, лежа в темноте своей тесной и неуютной келейки, Паолина неуместно размышляла об узоре, вышитом на лифе Росанны.
Конь был чудо как хорош. Годелот ласково погладил теплую глянцевую конскую шею. Он всегда любил лошадей и порядком скучал по ним в Венеции.
Шотландец не знал, оправдан ли был его спектакль с купеческим караваном. Возможно, он преувеличивает и Орсо не вздумал бы посылать за ним шпионов. Но последние месяцы сделали Годелота подозрительным, и он предпочел покинуть окрестности Венеции, не вызывая лишних вопросов. На скудные подорожные деньги можно было безбедно добраться до Феррары и обратно, но уж точно не на коне… Поэтому путь до первой же деревни юноша проделал в тряской телеге. Там он распрощался с любезными купцами, занял у барышника крупного каракового жеребца, мысленно ужаснувшись цене, и рассчитывал прибыть в Бурроне не позже завтрашнего дня.
Первые лиги Годелот гнал коня вскачь, держась главного тракта, и поминутно оглядывался. Он так толком и не узнал, что за загадочные опасности могут подстерегать его в пути. Но воспоминания о докторе, мнущем манжету дрожащими пальцами, заставляли его подспудно выискивать какую-то безымянную угрозу в мирном и сонном пейзаже. Однако никто не пытался подстрелить его из-за чахлых кустов вдоль разогретой солнцем дороги, ни одно облако пыли не возвещало о погоне, и подростку вскоре наскучило постоянно быть настороже.
