Но нет глухого, безопасного места для них. Во всем огромном Берлине. Нет такой скамьи, где бы они могли посидеть спокойно, как друзья сидят, не беспокоясь, что их кто-то заметит. Даже гаштетта нет. Маленького, захудалого, на окраине, с картофельными котлетами и пивом. Везде шпики, везде доносчики — перекрестный контроль.
Нет места и не будет. О встречах двух людей — в эсэсовской и гестаповской форме — никто не должен знать, подозревать даже. Только накоротке, только «случайно».
И все, что накопилось у Саида, останется при нем.
А с Надие они могут встречаться. Могут говорить, спорить долго, до полуночи.
Она ждет его. В своей маленькой комнате со старой тахтой и угасшим столетие назад камином. Ждет затихшая.
Надие изменилась за эти несколько недель. Вернее, за последнюю неделю. Стала еще печальнее, еще бледнее. Кажется, что она больна. И недуг серьезный. Гасит силы, душит медленно, не отступая ни на мгновение. Когда Саид входит, она спрашивает: «Ты один?»
«Долго стоит у двери и слушает. Ждет чужих шагов.
Вот и сейчас впустила Саида и зашептала:
— Один?
Да, конечно. Разве он приведет кого-нибудь в эту маленькую комнатку, согретую ее присутствием и ее словами?
За окном все такой же серый день — когда-нибудь в Берлине будет солнечно? Цедится через тюль сумеречный свет. И в комнате Надие полумрак.
Саид подошел к окну, чтобы отдернуть занавес. Надие остановила его:
— Не надо. Так спокойнее.
Ей нужен был покой. Она искала его все время.
— У тебя здесь тишина, — сказал он с теплотой и сочувствием. — Тишина…
Обнял Надие за плечи и усадил на тахту. Утонул вместе с ней в старых податливых пружинах. Надие машинально привычным движением уцепилась пальцами за ткань накидки и стала ее теребить.
— Ничего не слышно? Там? — спросила она, оберегая губы от его поцелуев.
— Нет… Все хорошо.
И чтобы успокоить ее совсем, нет, чтобы порадоваться вместе с ней, Саид стал рассказывать о банкете в «Адлоне», умалчивая, конечно, про Берга. Хвалил Надие. Бумага, что передала она, оказалась полезной ему, кстати, он возвращает ее с благодарностью. Ни в одном списке нет Исламбека, значит, он остается в Берлине, остается с ней. Это была полуправда, даже неправда. И Надие понимала все.
— Тебе нужно бояться меня, — заключила она в конце его длинной, сбивчивой, взволнованной речи.
Саид сжал ее в своих руках. Посмотрел в большие, очень грустные глаза:
— Я не боюсь…
Она помолчала, не отрывая взгляда от Саида.
— И все-таки тебе нужно бояться меня… Не переубеждай. Я не требую ничего.
Как хотелось ему открыться перед Надие. Предстать тем, кем он был на самом деле. Без грима словесного, без маскарадных одеяний. И открыться не для того, чтобы дать себе отдых, прервать игру, тяжелую, утомительную. Не для откровения, поднимающего его в глазах близкого человека. А для успокоения Надие. Она обрела бы уверенность, увидела цель, во имя которой следовало бы жить.
Когда неделю назад в парке они решали задачу, как добыть тайну Ольшера, Саид сказал:
— Это опасно.
— Не останавливай меня, — ответила Надие.
— И все-таки опасно.
— Не мешай мне быть мужественной.
Мужество представлялось ей только шагом, смелым шагом, может, единственным. Теперь он совершен, и мужество покинуло Надие. Следующий шаг — терпение, ожидание — оказался ей не под силу.
Словами он пытался внушить ей уверенность:
— Скоро, очень скоро мир станет другим… Пойми, Надие. Ты вернешься к своему морю…
Она не слушала. Море уходило от нее все дальше и дальше. Таяло в тумане.
— Азиза нет, — вспомнила она почему-то эсэсманна.
— Попал под машину, — уточнил Саид. — Судьба вовремя прервала дорожку.
— Его убили.
— Кому он нужен?
— Его убили, — с дрожью в голосе повторил Надие. — Убили, как убивают всех… Как убьют меня… и тебя.
— Ну что ты говоришь?! Почему нас должны убить?
— Не знаю… Просто убьют… Мир изменится, ты говоришь, а разве без смерти что-нибудь меняется?
Он пустился в объяснения. В нем жила радость, с таким трудом завоеванная, и он хотел заразить этой радостью чужую душу.
— Пусть умирают те, кто сделал мир плохим, отнял счастье у людей.
Нет, ее не интересовали отвлеченные идеи. Она снова не слушалась Саида:
— Скажи, это мужество — мстить?
Саид задумался. Ему не приходилось мстить. Никому. Бороться, драться — да. Защищать что-то. А мстить?
— Врагу? — спросил он, раздумывая.
— Может быть.
— Ты не уверена? — удивился Саид.
— Я должна знать, мужество ли это. Не спрашивай ни о чем другом.
— Мужество.
Она вдруг прижалась к Саиду. Вся вздрагивающая. Зашептала:
— Я убила Азиза.
Саид отшатнулся. Не потому, что признание поразило его, хотя оно могло привести в изумление, даже в ужас любого человека. Он не поверил Надие:
— Не смей так говорить.
— Я!
Он зажал ей рот. Боялся, что Надие закричит.
— Ты не могла это сделать.
— Я послала его туда… На шоссе…
Возражения, доводы, которыми второпях осыпал Надие Саид, как и все, что он сегодня говорил, не коснулось ее. Она жила своими чувствами. Взгляд метался между узкой полоской света в окне и темным, утонувшим в синеве углом.
