Настоящий, реальный Пушкинантиномичен.Мысль в сознании Пушкина неразрывно связана со страданием («Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать…»), потому что живая, страдающая мысль его постоянно мечется междудвумя полярностями, двумя непримиримостями: стремлением верить в Божественный Промысел и ужасом от сознания бессмысленности жизни, сыновней привязаностью к родине и отталкиванием от неё («…Ни за что на свете не хотел бы я переменить отечество…» – «Черт догадал меня родиться в России!..»), восторженно-патетическим отношением к славе и блеску империи и неизменной приверженностью духу Свободы.
Именно поэтому Пушкин и не поддается какой бы то ни было идеологизации.
Строго говоря, идеологизации не поддается любое истинно художественное явление. Но попытка затолкать именно Пушкина в какие-либо идеологические, «партийные» рамки особенно смехотворна. Не только потому, что заведомо обречена на провал, но ещё и потому, что убийственным образомразоблачаеткаждого, кто пытается такую попытку предпринять.
Но почему же в таком случае Солженицын для того, чтобы «развернуть свою идеологию во всем объеме», выбрал именно Пушкина?
Насколько легче было бы ему справиться с этой задачей, если бы для утверждения и пропаганды своих идей он выбрал, скажем, Тютчева. Или – Достоевского. На худой конец – Лескова.
Но, во-первых, – «где, когда, какой великий выбирал путь, чтобы протоптанней и легче?».
Нельзя исключать, что он искренне верил, что вот, сейчас откроет миру настоящего, истинного Пушкина, расчистит его лик от наслоений лживой интерпретации советского литературоведения. То есть – что тут действовала все та же, владевшая им, мощная энергия заблуждения.
Да, наверное, было и это.
Но главным стимулом, толкнувшим его на это сомнительное предприятие, было то коренное, сущностное свойство его личности, которое сближало его с Лениным: добровольно взваленная им на свои плечи миссия идеолога, вождя.
В начале 90-х, что ни день, открывались нам все более мощные пласты нашей культуры, долго бывшие под запретом. Выходили в свет книги, о появлении которых ещё недавно нельзя было даже и мечтать, а чудом сохранившиеся старые, дореволюционные их издания если и попадались когда в букинистических магазинах, выдавались из-под прилавка, тайком, и не каждому, а лишь редким, проверенным знатокам и ценителям.
Уже несколько лет прошло с тех пор, как со скрипом открылись ворота первого шлюза, и хлынул этот поток. А я все не переставал радоваться, что сподобился дожить до того, что эти книги открыто лежат теперь не только на прилавках магазинов, но и на уличных лотках, чуть ли не во всех станциях метро и подземных переходах, что «народ» нынче может унести домой «с базара» книги Николая Бердяева и Сергея Булгакова, Льва Шестова и Василия Розанова.
Радоваться-то я радовался. Но эта моя радость была отравлена. И не какой-нибудь там чайной или даже столовой ложкой, а целыми канистрами добротного отечественного дегтя. Поневоле вспоминался старый анекдот, согласно которому даже самые простые хирургические операции (такие, например, как удаление гландов), в нашей стране делаются через задний проход.
Особенно запомнился мне такой случай.
Появился тогда на прилавках книжных магазинов довольно объемистый том Константина Леонтьева. Приятный формат. Красивый переплет. Предисловие, патетически озаглавленное «Жизнь и судьба неузнанного гения». Все честь по чести. Но завершалось это предисловие таким изумительным пассажем:…
Для той части отечественной интеллигенции, которая ведет свою родословную от Андрея Курбского и Александра Радищева, Павла Пестеля и Александра Герцена, Александра Керенского и Льва Троцкого, Всеволода Мейерхольда и Осипа Мандельштама, Виктора Шкловского и Василия Гроссмана, Константин Леонтьев всегда будет представляться подозрительным «туземцем», «ретроградом», «шовинистом», «врагом демократии и прогресса». Для другой части отечественной интеллигенции, ведущей свою родословнуюот Сергия Радонежского и Аввакума Петрова, Михаила Ломоносова и Николая Карамзина, Александра Пушкина и Федора Достоевского, Михаила Глинки и Модеста Мусоргского, Константин Леонтьев обретает значение одного из самых мужественных правдолюбцев и наставников возрождающейся России.
Прочитав это, я задумался. По какому же все-таки приципу разделил автор этого предисловия выдающихся деятелей отечественной истории на овец и козлищ?
Напрашивалось самое простое объяснение. В первый список попали евреи (этим, вероятно, и объясняется сведение в одну обойму таких несхожих, бесконечно далеких друг от друга фигур, как Троцкий, Мандельштам и Василий Гроссман). А во второй – коренные русаки. Так сказать, чистокровные арийцы.
Во втором списке при таком раскладе картину слегка портит Пушкин, которого в чистокровные арийцы не запишешь. Но какой же список российских святых и гениев может обойтись без Пушкина? Пушкину приходится прощать его нечистокровность. Тут ничего не поделаешь.
