Знающие репутацию Солженицына на Западе могут быть такой характеристикой удивлены. Разве не был этот отважный, преследуемый властями писатель символом диссидентства 1960-х годов – своего рода Давидом, противостоящим советскому Голиафу? Несомненно, к середине 1970-х годов, когда судьба забросила изгнанника из Москвы в городок Кавендиш штата Вермонт, многие клише изрядно переменились. К этому времени многие стали воспринимать Солженицына как критика, бичующего бесхребетный Запад, как неблагодарного гостя и националиста-мистика, своего рода Иеремию-затворника. И всё-таки во всех этих оценках и переоценках непременной постоянной оставалось непреклонное неприятие Солженицыным коммунизма во всех его проявлениях, включая социалистический реализм. В своих воспоминаниях о 1960-х годах, разделываясь с самовосхвалениями официальной советской литературы, пользуется уничижительным сокращением «соцреализм»:
«Едва только вступая в литературу, все они – и социальные романисты, и патетические драматурги, и поэты общественные, и уж тем более публицисты и критики, все они соглашались о всяком предмете и деле не говоритьглавной правды,той, которая людям в очи лезет и без литературы. Эта клятва воздержания от правды называлась соцреализмом». К 1990-м годам отношение Солженицына к советскому официозу не изменилось. «С окостенением советского тоталитарного режима – и его лжекультура окостенела в омерзительно парадных формах так называемого «социалистического реализма». Главный догмат соцреализма – «партийность» – Солженицын называл «однолинейным, плоским и для писателя «гибельным». Презрение к нему находило своё отражение в тематике его художественных произведений ещё с 1950-х. В романе «В круге первом» писатель Галахов, чувствуя, как политическое подобострастие низводит до банальности самые свежие его образы, стыдится даже в мыслях считать себя наследником литературы Пушкина и Толстого… В повесть «Раковый корпус» Солженицын с редкой издёвкой вводит специальный персонаж (Авиету Русанову) для того только, чтобы вложить в её уста коллаж из ортодоксальных глупостей, с которыми выступали известные писатели и критики в 1950-е и начале 1960-х годов. Подобных примеров в художественном творчестве Солженицына немало. В самом деле, он редко упускал возможность посмеяться над официальной литературой и её «творческим методом» социалистическим реализмом. Но тогда что же имели в виду Хазанов и Сарнов?
(Майкл А. Николсон. Солженицын как «социалистический реалист». В кн.: Солженицын: мыслитель, историк, художник. Западная критика 1974–2008. М. 2010. Стр. 476–477)
Вопрос этот – не риторический. Судя по всему, автор и в самом деле не в силах понять, что имели в виду два литератора, рассуждающие о будущем русской литературы.
Между тем понять это было совсем не трудно.
Слегка удивившись, что причисление Б. Хазановым Солженицына к сонму приверженцев и даже ярких представителей социалистического реализма собеседника его ничуть не ошеломило, он лишь коротко отмечает, что тот «с готовностью соглашается с ним и рассказывает по этому случаю анекдот».
Какой по этому случаю был рассказан анекдот, он при этом не сообщает. А зря. Анекдот этот тут многое проясняет.
Приведу тут весь мой тогдашний диалог с Борисом Хазановым.
То есть – не весь, конечно, а только ту его часть, которая вызвала недоумевающую реакцию Майкла Николсона:…
Б. Х.Конечно, нам надо попробовать более точно сформулировать предмет разговора. Речь идет, в сущности, о самых главных вопросах. Если можно так выразиться, о стратегии литературы. Всей русской литературы, советской литературы и постсоветской литературы…
