«Мы, русские люди старшего поколения, – сказал Сталин в день победы над Японией, – сорок лет ждали этого дня». И в самой тональности этой реплики чувствуется, что ему нравилось не только сознавать себя, но и выглядеть в глазах народа не нацменом каким-нибудь, а именно вот таким «русским человеком старшего поколения».
Все это, впрочем, не помешало ему вскоре буркнуть про Дикого, что «с таким брюхом нельзя играть вождя», и вернуть на роль своего неизменного «двойника» все того же Геловани с его грузинским акцентом.
Все это я к тому, что использование и даже эксплуатация национального акцента как некой выразительной художественной краски – не только в кино и театре, но и в художественной прозе – вещь вполне законная. Весь вопрос в том, как ею, этой художественной краской, пользоваться.
Взять, скажем, знаменитую реплику Сталина об Ахматовой.
Узнав о её встрече с Исайей Берлином, вождь будто бы сказал:
– Оказывается, наша монахиня принимает у себя иностранных шпионов.
Вставляя её в художественную ткань своего повествования, писатель может воспроизвести её по-разному. Скажем, вот так, как я тут сейчас её записал. А может при этом, чтобы придать ей большую характерность, подчеркнуть в ней грузинский акцент, с которым она была произнесена. Для этого довольно в одном только её слове изменить всего лишь одну букву: вместо «монахиня» написать – «монахыня».
А можно и всю фразу записать, скажем, так:
– Аказываэтся наша манахыня прынымаэт у сэбя инастранных шьпиёнов.
Можно, конечно. Но каждый мало-мальски профессиональный литератор по этому пути не пойдет, понимая, что путь этот в самой своей основе – антихудожественный .
Солженицын, пренебрегая азбукой художественного вкуса и такта, без колебаний вступает именно на этот путь.
Сталин у него разговаривает так:
– А шьто ты придпринимайшь па линии безопасности партийных кадров?
– Слюшай, – спросил он в раздумьи, – а шьто? Дэла по террору идут? Нэ прекращаются?..
– Харашё, харашё... Значит, ты считайшь – нэдовольные ещё есть в народе?
– Ты праваславный?.. А ну, пэрэкрестысь! Умейшь?.. Маладэц!
– Ёсь Сарионыч! Вы сегодня на полтретьего Абакумову назначали. Будете принимать? Нет?..
– Пасмотрым, – устало ответил Сталин и моргнул. – Нэ знаю...
– Зачэм мне эти передатчики? Квартырных варов ловить?
– Ладна... Ыды пока, Саша...
Тут коробит не столько даже вопиющее дурновкусие этих речевых характеристик, сколько исходящий от них густой аромат ксенофобии. Чувствуется, что автору тут важно не просто унизить Сталина, не только ещё ниже «опустить» его, но и наглядно продемонстрировать его
К теме солженицынской ксенофобии мне ещё не раз придется обращаться. Пока же хочу отметить только одно: не Сталина я тут защищаю, а – достоинство литературы .
Есть предел, ниже которого художник, давая волю самым низменным своим чувствам, не должен опускаться.
Чуть ли не при первой же своей встрече с Солженицыным К. И. Чуковский сказал ему:
– Вам теперь не о чем беспокоиться. Ведь вы уже прочно заняли в русской литературе второе место после Толстого.
Александр Исаевич принял это как должное. Он и сам мерил себя этой мерой. Но, сознавая себя вторым после Толстого (а может быть, даже и не «после», а где-то с ним рядом), он не мог не думать о том, что должен быть равен Толстому и в его умении проникать в душу любого из своих героев, в самые тайные глубины его психики.
К Сталину это относилось даже в большей мере, чем к кому другому из его персонажей. Кого-кого, но уж его-то он просто обязан был показать не только извне, но и
Посмотрим же, как он справляется с этой – им же самим поставленной перед собою задачей:
