На этот эпизод Александр Исаевич откликается одной короткой фразой:
...бывший чекист Магар, якобы тронутый поздним раскаянием об одном загубленном раскулаченном...
Вся суть этого лаконичного отклика в одном вот этом словечке: «якобы».
Не «тронутый поздним раскаянием», а – «
Легче всего объяснить это разницей темпераментов двух писателей-современников. Или – ещё того проще – разностью их жизненного опыта.
Но истинная причина этой органической неспособности Солженицына принять, что искусство по самой своей природе непрокурорно , откроется нам не на бытовом, а на более глубоком, сущностном, экзистенциальном уровне.
Л. Н. Толстой однажды сказал:
Я не понимаю и не люблю, когда придают какое-то особенное значение «теперешнему времени». Я живу в вечности, и поэтому рассматривать все я должен с точки зрения вечности. И в этом сущность всякого дела, всякого искусства. Поэт только потому поэт, что он пишет в вечности.
Это не просто красивая фраза, даже и не метафора.
Что это было именно так, особенно ясно видно по письмам, с которыми Лев Николаевич обращался к царю.
Вот начало одного из них:
Любезный брат,
Такое обращение я счел наиболее уместным потому, что обращаюсь к Вам в этом письме не столько как к царю, сколько как к человеку – брату. Кроме того ещё и потому, что пишу Вам как бы с того света, находясь в ожидании близкой смерти.
Мне не хотелось умереть, не сказав Вам того, что я думаю о Вашей теперешней деятельности и о том, какою она могла бы быть, какое большое благо она могла бы принести миллионам людей и Вам и какое большое зло она может принести людям и Вам, если будет продолжаться в том же направлении, в котором идет теперь.
А вот – его конец:
