Очевидный смысл этого иронического, можно даже сказать издевательского изложения исторических событий, потрясших Европу, сводится к тому, что и Наполеон, и Александр, и другие государственные деятели описываемой эпохи заблуждались, полагая, что именно они были творцами истории. И это их заблуждение разделяли и описывавшие их деяния историки. На самом же деле ход событий определяли совсем другие силы. Как говорил Толстой, –
Уверенность Солженицына в том, что Двадцатый век опроверг эту толстовскую концепцию движения мировой истории, основывалась на том, что весь облик этого нового, страшного века определили Ленин, Сталин, Гитлер, Муссолини... Кто же, как не они?
Но на самом деле Двадцатый век, как ни отличался он от неизмеримо более спокойного Девятнадцатого, ничего нового к этим рассуждениям Льва Николаевича не добавил и ничего существенного в них не изменил.
Тот же (или другой)
И вот разбитый параличом Ленин коснеющим языком диктует (пять минут в день, больше не разрешают врачи) свое дурацкое завещание, в котором констатирует, что ни один из его ближайших соратников не может стать продолжателем его дела (один – груб, другой склонен к чрезмерному администрированию), и для выхода из тупика, в который он завел страну, предлагает совершенно идиотское решение: ввести в ЦК сто полуграмотных рабочих, которые будто бы спасут правящую партийную верхушку от перерождения.
И Сталин, обмочившись, сутки валяется на полу своей Ближней Дачи и подыхает без врачебной помощи. И имя его становится неупоминаемым. И рушатся по всей стране изображающие его монументы. А спустя не такой уж большой – для истории прямо ничтожный – срок, сама собой, без всякого давления извне разваливается оказавшаяся нежизнеспособной созданная им держава.
И Гитлер, как крыса, подыхает в своём бункере, выразив сожаление, что народ Германии оказался недостоин своего фюрера.
И Муссолини повешен – вниз головой – вчера ещё будто бы обожавшими его согражданами.
Все это я вспомнил и в заключающую «Войну и мир» историософскую главу решил заглянуть не для того, чтобы защитить Льва Николаевича от несправедливых нападок, показать, что он был совсем не так наивен, как это представляется Александру Исаевичу.
Цель моя тут была совсем другая.
Приступая к этому изложению своего взгляда на роль личности в истории, Лев Николаевич писал:
Если цель истории есть описание движения человечества и народов, то первый вопрос, без ответа на который всё остальное непонятно, – следующий: какая сила движет народами? На этот вопрос новая история озабоченно рассказывает или то, что Наполеон был очень гениален, или то, что Людовик XIV был очень горд, или ещё то, что такие-то писатели написали такие-то книжки...
Всё это могло бы быть интересно, если бы мы признавали божественную власть, основанную на самой себе и всегда одинаковую, управляющею своими народами через Наполеонов, Людовиков и писателей; но власти этой мы не признаем и потому, прежде чем говорить о Наполеонах, Людовиках и писателях, надо показать существующую связь между этими лицами и движением народов.
Если вместо божественной власти стала другая сила, то надо объяснить, в чем состоит эта новая сила, ибо именно в этой-то силе и заключается весь интерес истории.
Вот он где – самый корень несогласия Александра Исаевича со Львом Николаевичем.
Лев Николаевич исходит из того, что с верой в божественную власть, управляющей своими народами через Наполеонов, Людовиков и писателей, человечество уже покончило.
