Как легко мне жить с Тобой, Господи!
Как легко мне верить в Тебя!..
Когда умнейшие люди
Не видят дальше сегодняшнего вечера
И не знают, что надо делать завтра, —
Ты снисылаешь мне ясную уверенность,
Что Ты есть...
На хребте славы земной
я с удивлением оглядываюсь на тот путь
через безбрежность – сюда,
откуда я смог послать человечеству
отблеск лучей Твоих.
А из стихотворения в лагерной больнице, отысканного референтами Темплтонского фонда, – вот эти:
Да когда ж я так допуста, дочиста
Всё развеял из зёрен благих?
Ведь провёл же и я отрочество
В светлом пении храмов Твоих!
Рассверкалась премудрость книжная.
Мой надменный пронзая мозг,
Тайны мира явились – постижными,
Жребий жизни – податлив, как воск...
Но пройдя между бытии и небытии,
Упадав и держась на краю,
Я смотрю в благодарственном трепете
На прожитую жизнь мою.
Не рассудком моим, не желанием
Освещен её каждый излом –
Смысла Высшего ровным сиянием,
Объяснившимся лишь потом.
К этой мысли (о том, что сияние Высшего Смысла «объясняется лишь потом») Солженицын возвращается постоянно, не устает её повторять.
Впервые это открылось ему в 1965-м, когда был арестован его архив. Из-за небрежности незадачливых его хранителей, а отчасти и из-за им самим совершенных ошибок в руках гэбистов оказались несколько экземпляров романа «В круге первом». А главное – лагерная его пьеса «Пир победителей», обнаружение которой представляло для него тогда смертельную опасность.
В мой последний миг, перед тем как начать набирать глубину, в мой последний миг на поверхности – я был подстрелен!
Подстрелен.
Подстрелен...
Как он сам потом признавался, даже арест не был для него таким страшным ударом, как этот:
Арест был смягчён тем, что взяли меня с фронта, из боя; что было мне 26 лет; что кроме меня никакие мои сделанные работы при этом не гибли (их не было просто); что затевалось со мной что-то интересное, даже увлекательное; и совсем уже смутным (но прозорливым) предчувствием – что именно через этот арест я сумею как-то повлиять на судьбу моей страны...
А тут был – полный крах. Катастрофа.
Арест архива означал крушение всех его жизненных планов.
